Трейси Вульф – Сокровище (страница 89)

Несколько секунд спустя Флинт начинает психовать снова, на этот раз из-за закрытия крупной сети суши-ресторанов в Японии.

– Это моя любимая сеть, – стенает он, тыча пальцем в экран, на котором окна в одном из этих ресторанов забивают досками. – Ты же записываешь это, да, Хадсон?

– Само собой, – отзывается Хадсон, не отрывая глаз от одного из экранов, изображение на котором стало цветным.

– Что-то не похоже, что ты записываешь это. – В тоне Флинта звучат обвинительные нотки.

Хадсон закатывает глаза.

– Я записываю это.

– Потому что это сверхважно. Так творится история суши.

– Да, ты мне это уже говорил. – Хадсон переключает внимание на экран, который показывает рождение ребенка в Китае.

– Ты уверен, что записываешь это? – В голосе Флинта звучит еще большее сомнение. – Потому что, по-моему, у них нет ресторанов в Китае.

– А по-моему, есть, – спокойно отвечает Хадсон, продолжая писать.

– А вот я в этом не уверен. – Флинт подозрительно щурится, глядя то на Хадсона, то на телевизионный экран. – Кстати, как, по-твоему, называется сеть ресторанов, о которой я говорю?

Хадсон не удостаивает его вниманием.

– Не бойся произнести ее название неправильно. Я знаю, что ты не говоришь по-японски.

Хадсон все так же ничего не говорит.

– Если только дело не в том, что ты не знаешь ее названия… потому что не пишешь о ее закрытии. – Флинт с обвиняющим видом тычет в Хадсона пальцем, и мы с Джексоном теряем несколько драгоценных секунд, чтобы повернуться на наших стульях и нервно переглянуться.

Обычно Хадсону не нравится, когда на него указывают пальцем.

Но он только вздыхает.

– Я сказал, что запишу это, Флинт.

– Нет, ты сказал, что уже это записываешь. А это не одно и то же.

Хадсон громко щелкает зубами, и при обычных обстоятельствах, услышав это, я бы встала между ним и тем, кому это адресовано. Но на заводе в Уако случилась утечка какого-то ядовитого газа, и мне необходимо записать эту информацию.

Однако Флинт, похоже, не замечает этого предостерегающего щелканья – или же ему просто плевать. Как бы то ни было, он не унимается.

– Так как же называется эта сеть ресторанов, Хадсон?

Когда Хадсон не отвечает, он спрашивает опять:

– Как называется…

– Иди в жопу! – рычит Хадсон. – Эта твоя сеть ресторанов называется иди в жопу.

– Полегче, чувак! – Флинт шокирован. – Какая муха тебя укусила?

– Никакая муха меня не кусала, чертов ты придурок. Но если ты сейчас же не уберешься от меня подальше, мать твою, я выпью из тебя всю кровь и выкину твой жалкий труп в сад, чтобы тобой могли полакомиться муравьи, крысы и прочие твари, которым может захотеться сожрать кусок твоего гребаного мяса.

Он произносит каждое из этих слов тихим спокойным голосом, который, однако, постепенно становится все более и более грозным, – и улыбается такой холодной улыбкой, что в Александрии вдруг становится так же зябко, как на Динейли. И это еще до того, как я замечаю его клыки, поблескивающие на фоне нижней губы.

– А если ты мне не веришь, – продолжает он, – то почему бы тебе еще один гребаный раз не задать мне вопрос о названии этой сраной сети ресторанов?

В обычных обстоятельствах такая угроза заставила бы Флинта ринуться в бой, но, видимо, он понимает, что сейчас Хадсон, обыкновенно такой невозмутимый, настолько разъярен, что уже прошел точку невозврата и лучше его не провоцировать.

Потому что под настороженным взглядом Джексона Флинт делает два больших шага назад, затем щурит глаза и говорит:

– Ну ладно. Пойду-ка я лучше к Иден, чтобы посмотреть, не нужна ли ей высококвалифицированная помощь.

Глава 88

Ее история – это общая история

Иден застывает и, повернувшись ко мне, широко раскрывает глаза.

– Нет, нет, нет, – произносит она одними губами, одновременно мотая головой.

Я просто пожимаю плечами и улыбаюсь ей одной и моих самых обаятельных улыбок, потому что иногда нужно делиться удачей – и сейчас как раз такой случай. В основном потому, что если Флинт донимает Иден, то он не станет донимать меня… или Хадсона. А судя по тому, что Хадсон только что переломил одну из ручек Куратора надвое, просто взяв ее в руку, можно предположить, что ему не помешала бы передышка.

Я знаю, что мне бы она точно не помешала.

– Знаешь, Флинт, – начинает Иден, чтобы предупредить новые комментарии, – сейчас мне не нужна помощь. В Южной Африке происходят замечательные вещи – они приняли несколько решений, направленных против браконьерства, и там открывается огромный музей. Я и сама со всем справляюсь. Может, тебе лучше сходить к Хезер, чтобы посмотреть, как она там?

– Ты что, шутишь? – Флинт садится рядом с ней за стол и закидывает на него ноги. – На твоей стене сотни телевизоров. Ну и как ты собираешься смотреть их все?

– Пока что у меня все идет нормально, – бормочет Иден. Я не могу посмотреть сейчас на выражение ее лица, потому что только что в Португалии поезд сошел с рельсов и идет героическая спасательная операция, но в ее голосе не слышно энтузиазма.

– Нормально – это еще недостаточно хорошо, – парирует Флинт. – Вместе мы проделаем эту работу лучше, чем Куратор может себе представить.

– А может, тебе стоит посмотреть, как там Джексон? – предлагает Мэйси, не переставая строчить. – Он что-то притих. Должно быть, ему приходится нелегко.

– Нет, Джексон любит со всем справляться в одиночку, – возражает Флинт с широкой ухмылкой.

Никто из нас никак не реагирует на это – кроме Джексона, ручка которого замирает на полсекунды, после чего он опять принимается писать.

– Тебе необязательно говорить это с таким разочарованием, – спокойно замечает он.

– С какой стати мне испытывать разочарование? – спрашивает Флинт, перестав ухмыляться. – Если я не нужен тебе, это еще не значит, что я не буду нужен кому-нибудь еще.

И я вдруг чувствую себя полной дурой. Зайдя в этот зал, Флинт только и делал, что пытался облегчить нам жизнь. Получается ли у него это? Очевидно, нет. Но он все равно старается, несмотря на собственные душевные муки, а это дорогого стоит.

– Ты можешь помочь мне, Флинт. У меня слишком много телевизоров, чтобы я могла уследить за ними всеми, – говорю я ему, заметив, что Джексон начал строчить еще более остервенело. Я показываю на секцию телевизоров слева от меня. – Возьми амбарную книгу и займись этими рядами.

– Принято! – отвечает он и бросается в соседний зал, чтобы взять одну из волшебных амбарных книг Куратора.

После того как Флинт получает собственную секцию телевизоров, дело идет намного более гладко. Но это все равно изнурительная работа. Я не представляю себе, как Куратор делает ее почти в одиночку – пусть она и богиня. Не говоря уже о том, что – судя по тому, что соседний зал полон исписанных амбарных книг, – она занимается этим чуть ли не целую вечность, притом без выходных.

Это уму непостижимо.

В шесть с чем-то возвращается Хезер, чтобы сменить двоих из нас. И остаток вечера и ночи мы сменяем друг друга.

Когда около пяти утра настает наш с Хадсоном черед отдохнуть, мы с трудом поднимаемся по лестнице и на пару часов ложимся в кровать. Но после всего этого непрестанного глядения в экраны я не могу заснуть – даже после того, как обвиваю рукой талию Хадсона и прижимаюсь к нему.

Закрыв глаза, я все еще вижу то, что происходит в мире, – и хорошее, и плохое. Я понимаю, что это жизнь, что дерьмо случается в мире каждый день, я особенно хорошо усвоила это после последних двенадцати часов, когда на меня обрушилось столько всего.

Столько всего плохого. Столько всего хорошего. Столько всего… столько всего.

Мне казалось, что я контролирую себя и смотрю на эту работу трезво, но теперь, когда я закрываю глаза, все эти образы мелькают, мелькают передо мной снова и снова.

Это тяжело. Возможно, даже слишком тяжело.

Похоже, все остальные справляются с этим – даже Хезер после небольшого отдыха, – но все остальные не являются горгульями.

Всю жизнь мои родители говорили мне, что во мне слишком много эмпатии, что мне надо научиться отпускать некоторые вещи, оставлять их в прошлом. Но у меня это никогда не получалось – даже до того, как я узнала, что я горгулья. Я знаю, что некоторые люди умеют встряхиваться и жить дальше, когда случается что-то плохое, и я их не сужу. В конце концов, большей их части это нужно просто для того, чтобы выжить.

Но сама я не могу этого сделать. Горгулья во мне хочет исправить каждую несправедливость, желает защитить всех тех, кто не может защитить себя сам.

Это невыполнимо – а если бы я смогла добиться того, чего хочу, это бы нарушило баланс в мире. Я понимаю это, правда понимаю. Но не могу притвориться, будто я этого не жажду, особенно после того, как я столько часов просидела в этом зале, записывая столько всего плохого – и не записывая еще больше.

Это определенно одна из самых трудных вещей, которые мне когда-либо доводилось делать.

Несмотря на теплый воздух, проникающий в открытую балконную дверь, мне очень зябко, я промерзла до костей и прижимаюсь к Хадсону. Он погружен в полудрему, но, должно быть, ощущает мою дрожь, потому что поворачивается и обнимает меня, так что моя голова ложится на его бицепс, а сама я наполовину оказываюсь на его груди.

Под моим ухом его сердце бьется медленно и ровно, его грудь вздымается и опускается в мерном гипнотическом ритме, который в конце концов унимает мой ужас и мою боль и наконец-то – наконец-то – дает мне возможность уснуть.