Трент Арнольд – Застывший кадр (страница 4)

Я кивал. Она разворачивалась и уходила. Я смотрел ей вслед, на её спину, согнутую под тяжестью невидимого груза. Она не оглядывалась.

Если отчим был дома, всё было иначе. Он тоже вставал рано – правда, не в четыре, а чуть позже. Когда мама возвращалась с фермы, он уже управлялся по хозяйству: приносил дрова, носил воду, кормил скотину, если она у нас была. Я слышал их голоса на кухне – тихие, деловитые, без лишних слов.

– Успел? – спрашивала она.

– Успел, – отвечал он.

Потом он собирал меня в сад. Делал это по-другому – быстрее, без лишних движений. Не приглаживал волосы, не поправлял воротник. Просто натягивал куртку, брал за руку и выводил на улицу.

– Мам, мы пошли, – бросал он через плечо.

Она кивала. Я оглядывался, пока мы шли к калитке. Она стояла в дверях, вытирала руки о фартук и смотрела нам вслед. До тех пор, пока мы не сворачивали за угол. Я не знаю, почему она не оглядывалась, когда провожала одна, но смотрела вслед, когда он был рядом. Может, потому что знала: он приведёт меня обратно. А одна – она должна была привести сама.

Я редко задумывался о том, как она живёт. Мне казалось, что так – нормально. Что все мамы встают в четыре, работают на ферме, приходят в семь, собирают детей в сад. Что все руки такие – красные, в трещинах, пахнущие хозяйственным мылом. Что все женщины в деревне живут так.

Теперь я знаю, что нет. Теперь я знаю, что она отдала этой работе не только годы, но и что-то ещё. То, что нельзя вернуть. То, что она не называла вслух. Может, здоровье. Может, покой. Может, ту жизнь, которую она могла бы прожить, если бы не вставала каждый день в четыре утра, не шла в телятник, не мыла руки хозяйственным мылом, не провожала меня в сад, чтобы потом снова вернуться на ферму.

Но я не слышал от неё ни одной жалобы. Никогда. Даже когда отчим уезжал на вахту, и она оставалась одна, с работой, с домом, со мной. Даже когда падала на стул вечером и долго смотрела в одну точку. Даже когда её руки начинали болеть так, что она не могла сжать их в кулак.

Она молчала. Как умела. Как учила меня.

Глава 8. Телефон

В доме телефона не было. Вообще. Не то чтобы роскошь – необходимость, которую не могли потянуть. Или могли, но было что-то важнее. Мама говорила: «Обойдёмся». Отчим молчал. Я не спрашивал. Я привык, что связь с миром – это письма, которые приходят раз в месяц, и редкие звонки с сельского почтамта, когда кто-то из родственников добирался до города.

Когда отчим уехал в Екатеринбург, телефон стал чем-то вроде иконы. Мама ждала звонка. Не говорила об этом, но я видел. По тому, как она прибиралась на кухне перед вечером, как заваривала свежий чай, как садилась ближе к окну, откуда был виден переулок, ведущий к почтамту. Она не ждала, что позвонят домой – домой позвонить было некуда. Она ждала, что кто-то из соседей зайдёт и скажет: «Вам звонили. Передайте, что всё хорошо».

Звонили редко. Раз в неделю, если повезёт. Голос в трубке был далёким, с помехами, и слова обрывались, будто их перехватывало что-то между Екатеринбургом и нашей деревней. Мама слушала, кивала, хотя он не видел. Потом говорила коротко: «У нас всё нормально. Ты береги себя». Клала трубку и долго смотрела на телефон, будто ждала, что он зазвонит снова.

Я не понимал тогда, почему она не говорит больше. Почему не спрашивает, как он, что ест, где спит, когда вернётся. Теперь понимаю: она боялась, что если начнёт говорить, то не сможет остановиться. А плакать в трубку, когда до него сотни километров, нельзя. Потому что он не приедет, не обнимет, не скажет, что всё будет хорошо. Он просто услышит её слёзы и не сможет ничего сделать.

Я помню, как однажды мы шли по улице, и я увидел мужчину с телефоном. Это было ещё до того, как сотовые стали обычным делом. Он стоял у забора, говорил громко, жестикулировал, смеялся. Я остановился, смотрел. Мне казалось, что он говорит с кем-то невидимым, с тем, кто находится где-то далеко, но при этом – прямо здесь, в трубке.

– Мам, а у нас будет телефон? – спросил я.

Она посмотрела на меня, потом на того мужчину, потом снова на меня.

– Будет, – сказала она. – Когда-нибудь.

Я поверил. Не потому, что она сказала – потому что она так посмотрела. Как будто знала что-то, чего не знаю я. Как будто уже видела этот телефон в нашем доме.

Потом, когда отчим вернулся с теми двумя сумками, в одной из них, среди вещей, лежал мобильник. Не новый, не дорогой – с потёртым корпусом, с маленьким экраном, на котором едва помещались буквы. Он протянул его маме.

– Вот, – сказал. – Теперь звонить буду. Не ждать.

Мама взяла телефон, повертела в руках, поднесла к уху. Потом положила на стол и долго смотрела на него.

– Дорого, наверное, – сказала она.

– Не важно, – ответил он.

Она не спорила. Просто кивнула. И я понял, что этот телефон – не про деньги. Он про то, чтобы она не ждала у окна. Про то, чтобы я не спрашивал, когда он вернётся. Про то, чтобы мы знали: он рядом. Даже когда за сотни километров.

Я помню первый раз, когда он позвонил на этот телефон. Мы сидели на кухне, мама готовила ужин. Телефон зазвонил резко, громко, незнакомо. Я вздрогнул. Мама вытерла руки, взяла трубку, поднесла к уху.

– Алло, – сказала она тихо.

И замолчала. Я смотрел на её лицо. Оно менялось. Сначала удивление, потом что-то другое, что я не мог прочитать, потом улыбка. Не та, уставшая, дежурная – настоящая.

– Всё хорошо, – сказала она в трубку. – Мы тут… да, нормально.

Она слушала долго. Кивала. Потом сказала:

– Я передам. Он тут, рядом.

Она протянула мне трубку. Я взял, поднёс к уху. В ней шумело, трещало, а сквозь шум – голос. Далёкий, чужой, но знакомый.

– Здорово, парень, – сказал он.

Я не ответил. Не мог. В горле стоял ком. Я слышал его голос, представлял его лицо, его руки, его молчание, которое вдруг стало голосом.

– Ты там как? – спросил он.

– Нормально, – сказал я. – А ты?

– Нормально, – ответил он.

Мы замолчали. Потом он сказал:

– Слушай маму. Хорошо?

– Хорошо.

– Ну, давай.

Он отключился. Я стоял с трубкой, слушал короткие гудки, не мог положить. Мама забрала телефон, посмотрела на меня, ничего не сказала. Потом убрала в ящик стола, достала посуду, накрыла на стол.

– Ужин готов, – сказала она. – Садись.

Мы ели молча. Я думал о том голосе. О том, как он сказал: «Слушай маму». О том, как мама улыбнулась, когда услышала его. О том, что этот телефон, который лежал теперь в ящике стола, сделал так, что он стал ближе. Не на сотни километров. А на расстоянии вытянутой руки.

Глава 9. Школа

Школа находилась в центре села. Одноэтажное здание из белого кирпича стояло на пригорке, окружённое старыми тополями, которые шумели даже в безветренную погоду. Вокруг неё – вся жизнь: магазин, сельсовет, автобусная остановка, скамейки, где бабушки судачили по вечерам. В школу шли через весь центр, мимо домов с палисадниками, мимо колодца, мимо вывески «Сельпо», выцветшей на солнце. Я знал эту дорогу с закрытыми глазами.

В садик я ходил с трёх лет. Помню запах манной каши, железные кроватки с бортиками, тихий час, когда все лежали с открытыми глазами и ждали, когда можно будет встать. Потом наш садик закрыли – сказали, нет денег, детей мало, переводим в соседнее село. Мама возила меня туда, потом забирала. Я привык. А перед самой школой в нашей деревне открыли новый садик. Оттуда я и пошёл в первый класс.

Первое сентября запомнилось цветами, линейкой, белыми бантами одноклассниц. Я стоял с букетом астр, которые мама срезала накануне, и смотрел, как другие дети смеются, общаются, держатся за руки. Я стоял отдельно. Не потому что меня не звали – просто я не умел присоединяться. Привык быть один. Привык к тишине.

Учительница была молодой, с добрым лицом. Я сел за третью парту у окна. И с первых дней началось то, что потом назовут «проблемами».

Я не мог сидеть смирно. Не мог слушать, когда надо слушать. Смотрел в окно, рисовал на полях, задумывался о чём-то, что было важнее, чем буквы и цифры. Когда меня спрашивали, я молчал. Не потому что не знал ответа – просто не успевал собраться. Мысль кружилась где-то внутри, никак не могла вылететь наружу.

Учительница делала замечания. Потом начала оставлять после уроков. Потом вызвала маму.

Я сидел в коридоре на деревянной скамейке, смотрел на закрытую дверь класса, слушал голоса. Мама говорила тихо, учительница – громче. Слова долетали обрывками: «невнимательный», «не успевает», «отвлекается», «может, ему нужна специальная программа». Я не понимал, что значит «специальная». Думал, просто другой класс. Другую школу. Я не знал, что есть школы, куда отправляют тех, кто не такой, как все.

Мама вышла бледная. Взяла меня за руку, повела домой. Молчала. Я тоже молчал. Только когда мы зашли в дом, она села на табуретку, посмотрела на меня долгим взглядом и сказала:

– Никуда они тебя не отправят. Я не позволю.

Через несколько дней меня повезли в соседнее село. Там была средняя школа – большая, двухэтажная, с широкой лестницей и высокими потолками. Комиссия сидела в кабинете на втором этаже. Мама сказала – просто посмотрят, как я занимаюсь, зададут вопросы, и всё. Я сидел в машине, смотрел в окно, считал столбы. Она держала меня за руку. Крепко. Я чувствовал, как её пальцы сжимаются, когда мы подъезжали к школе.