Трент Арнольд – Пять моих женщин (страница 1)
Трент Арнольд
Пять моих женщин
«Пять моих женщин»
Пролог. Что такое любовь?
Часть 1. Тонуть
Каждый из нас хотя бы раз в жизни тонул. Кто-то в море – нахлебавшись солёной воды, барахтаясь в панике, пока лёгкие жжёт, а перед глазами плывут зелёные круги. Кто-то в чужих глазах – проваливался в них, как в бездонный колодец, и не мог найти дна, не хотел находить. Кто-то в тишине собственной комнаты – где стены сжимаются, как лёгкие при астме, и каждый вдох даётся с усилием, с хрипом, с мыслью «а надо ли?».
Море тогда было тёплым. Чёрное море, пионерский лагерь, я маленький, лет десять. Наплыла волна, сбила с ног, закрутила, потащила в глубину. Помню зелёную толщу, пузырьки воздуха изо рта, отчаянные гребки вверх. Вынырнул, откашлялся, вдохнул – и побежал дальше по песку, потому что жизнь продолжалась. А вот из комнат выбираться сложнее. Они не отпускают.
Я часто думаю: почему мы так одержимы поиском формулы любви? Зачем нам определения, классификации, сроки годности? В три года мы любим маму – за то, что она пахнет молоком и безопасностью. В семь – первую учительницу, за то, что она красивая и ставит пятёрки. В пятнадцать – одноклассницу, которая случайно улыбнулась нам в столовой, и мы потом месяц носим эту улыбку под сердцем. А потом приходит та самая, взрослая. И тут начинается самое сложное.
Что такое любовь? Я перебираю в памяти умные книги, цитаты великих. Сократ называл её болезнью, которую нужно лечить холодным душем и физическими упражнениями. Набоков – исключением из правил, чудом, которое выпадает не каждому, и если выпало – держись и не упусти. Цой пел, что любовь – это не картошка, не выкинешь в окошко. А Высоцкий рычал, что «я не люблю, когда мне лезут в душу, тем более когда в неё плюют».
Я пережил пять историй. Пять разных женщин, пять землетрясений разной магнитуды, пять цунами, после которых приходилось отстраивать береговую линию заново. Кто-то скажет, что это много. Кто-то – что мало для тридцати лет. Но дело не в количестве. Дело в том, что после каждой такой встряски я умирал и рождался заново. Сдирал старую кожу, оставлял её на пороге прошлого, зализывал раны солёным языком памяти и плёлся дальше, надеясь, что следующая встреча не станет последней.
Мы не виноваты в том, что выбираем тех, кто не умеет любить в нашей валюте. Мы надеемся на чудо, путая его с иллюзией. Мы верим, что в этот раз всё будет иначе, что мы поумнели, что учли ошибки. А потом – бах! – и снова летим в ту же пропасть, потому что сердцу не прикажешь, а разум – просто пассажир на заднем сиденье, который кричит «тормози!», но руля у него нет.
Часть 2. Срок годности
Говорят, любовь живёт три года. Кто-то отмеряет три дня, кто-то – три месяца. Фредерик Бегбедер вообще написал целый роман на эту тему, сделав из трёхлетия теорию. Мой личный опыт подсказывает: продолжительность любви определяется только внутренним согласием. Осознанным или нет. Когда ты решаешь – этот человек будет в моём сердце, даже если его нет рядом. Или когда решаешь выкинуть, выжечь, забыть.
Моя первая любовь длилась ровно три месяца. Три месяца эйфории, химического опьянения, когда мир становится чересчур цветным, звуки – чересчур громкими, а обычный рассвет кажется вселенским чудом. Ты словно под действием волшебного зелья, и тебе кажется, что так будет всегда. Но зелье заканчивается. И наступает похмелье. Жесточайшее, выворачивающее наизнанку. Ты чувствуешь себя выжатым, пустым, как высохший колодец, в котором больше не зачерпнуть воды.
Потом была вторая – та, что разбивается о быт, как волна о бетонный волнорез. Третья – циничная и короткая, когда уже не ждёшь ничего, а оно приходит само, чтобы снова уйти, подтвердив теорию «все бабы – стервы, все мужики – козлы». Четвёртая – та, после которой хочется лечь на дно и не всплывать, потому что на поверхности слишком больно дышать. И пятая – та, о которой я расскажу в конце, если дойду.
Часть 3. Почему мы цепляемся
Я много думал: почему мы цепляемся за тех, кто нас не держит? Почему готовы прощать предательство, ложь, равнодушие, холодность, измены – лишь бы снова услышать этот голос, вдохнуть этот запах, почувствовать тепло чужого тела рядом? Почему ночью, в три часа, когда не спится, мы лезем в телефон и перечитываем старые переписки, зная, что станет только хуже?
Психологи говорят про созависимость, про детские травмы, про непройденные сепарации. Психиатры – про дофаминовые качели и гормональную ломку. Поэты – про то, что «любовь – это когда хочется смотреть, как человек пьёт воду». А я, кажется, нашёл свой ответ.
Потому что любить – это единственное, что делает нас живыми.
Даже если больно. Даже если страшно. Даже если завтра этот человек уйдёт, забрав с собой кусочек твоего неба, и ты потом будешь ходить с дырой в грудной клетке, заклеивая её работой, алкоголем, случайными связями. В моменты любви ты чувствуешь каждую клетку своего тела, каждую трещинку на сердце. Ты существуешь по-настоящему. А остальное – просто существование.
Часть 4. Зачем эта книга
Сейчас я пишу эти строки. Не для того, чтобы научить кого-то жить или дать рецепты счастья – их нет, и если кто-то предлагает, он шарлатан. Я пишу, чтобы выговориться. Чтобы зафиксировать: я был здесь, я чувствовал, я дышал. Чтобы тот, кто прочитает, понял: его тёмные ночи – не исключение, а правило. Мы все проходим через ад, просто у каждого он свой. У кого-то ад – это одиночество в толпе. У кого-то – вечные ссоры с любимым человеком. У кого-то – тишина в трубке после слов «давай останемся друзьями».
Если вы ждёте хеппи-энда – закройте книгу. Если ждёте морали – тем более. Здесь только правда. Без прикрас, без розовых очков. Потому что в жизни именно так: иногда светло, иногда темно, а иногда – просто серая, вязкая полоса, которую нужно пережить. Хотя бы ради того, чтобы узнать, что будет за поворотом.
Добро пожаловать в мою историю. Берите карандаш – отмечайте то, что отзовётся. Может быть, вместе мы найдём ответы. А может, просто поймём, что их не существует. И это тоже ответ.
Глава 1. Ася. 2013 год
Часть 1. Август. Запах ванили
За окном стояла дивная погода – та самая, какая бывает только на исходе лета, когда воздух уже не парит, а ласково обволакивает, когда солнце не печёт, а золотит, и каждый лист на деревьях кажется налитым светом изнутри. Я стоял у окна в пустой комнате общежития и смотрел, как во дворе девчонки из подготовительного отделения развешивают бельё. Они смеялись, брызгались водой из таза, гонялись друг за другом, и этот смех влетал в открытую форточку вместе с запахом нагретой пыли, скошенной травы и чего-то ещё, неуловимого, что бывает только в конце августа, когда лето уже уходит, но ещё держится за подоконники пальцами уходящего тепла.
Мне предстояло вернуться в медицинский колледж. Я перешёл на второй курс акушерского отделения. Выбор этой специальности до сих пор кажется мне странным – парень в акушерстве, тогда это вызывало удивление, а иногда и откровенные насмешки. «Будешь бабок принимать?» – ржали в компании. «Буду, – отвечал я. – А ты будешь кофе носить, если повезёт». Меня это не смущало. Я хотел помогать людям, и какая разница, как именно? К тому же, подумал я цинично, безработным акушер не останется – дети рождаются каждый день, независимо от кризисов и политической обстановки.
Двадцать девятого августа в общежитии началось распределение комнат. Я не спешил. Знал, что мой сосед – парень опытный, старшекурсник – обо всём позаботится. Мы познакомились ещё весной, когда я заезжал на экскурсию, и сразу нашли общий язык. Сергей – так его звали – был из тех людей, которые умеют создать уют где угодно, даже в общажной клетушке: повесить полочку, прибить крючок, уговорить коменданта на лишний стул, раздобыть где-то старый торшер с бахромой, чтобы было не так казённо.
Тридцатого августа я без проблем заселился. Четыре стены, два шкафа, две кровати с панцирными сетками, которые скрипели при каждом движении, стол, застеленный старой газетой с программой передач, – вот и всё наше богатство. Но пахло здесь жизнью. Молодостью. Ожиданием чего-то нового. Пахло дешёвым стиральным порошком, чужими сигаретами, вчерашними пельменями и тем особенным запахом общаги, который не спутаешь ни с чем – смесь пота, надежды, дешёвых духов и вечного кипятка из титана.
Я бросил сумку на пол, плюхнулся на скрипучую сетку кровати и уставился в потолок. На нём желтели разводы от протечек – прошлогодние, а может, и более древние. Интересно, сколько таких же, как я, лежало здесь и смотрело на эти пятна, мечтая о любви, приключениях, большой жизни? И скольким из этих мечтаний суждено было сбыться?
В тот же вечер отправился к однокурсникам. Нина – моя добрая подруга, которая учила меня готовить пельмени и помогала с анатомией, – жила этажом выше. Мы сидели у неё на кухне, пили чай с баранками, которые она привезла из дома, и болтали до темна.
– Ты слишком зажатый, Руслан, – сказала она, поправляя очки, которые всё время съезжали на нос. – Девушки любят уверенных. А ты краснеешь, стоит им заговорить.
– Ну не всем же быть такими, как ты, – отшутился я, размешивая сахар в кружке. – Ты вон любого заговоришь, хоть парня, хоть преподавателя.