Трент Арнольд – Лилии молчат (страница 3)

— Я не могу.

— Почему?

— Потому что если я останусь в тишине... я услышу, что меня нет.

— В каком смысле — нет?

— В прямом. Нет меня. Нет моего голоса. Нет моей жизни. Есть только пустота, которая притворяется человеком. Я работаю, плачу налоги, покупаю продукты, ставлю лайки, смеюсь над шутками коллег, даже хожу на свидания иногда. Но всё это — шум. Я создаю шум, чтобы не слышать, что внутри ничего нет.

Она заплакала. Беззвучно, не меняя позы, не закрывая лица — просто слёзы потекли по щекам, и она не стала их вытирать. Кажется, она даже не заметила их.

Оставшуюся часть сессии мы говорили о том, что она называла «пустотой». Я слушал и думал: это не пустота. Это та же самая комната, в которой лежит без сна мой предыдущий пациент — А.В. Та же жёлтая полоса от фонаря на потолке. Тот же телефон экраном вниз. Только А.В. заполнил эту комнату тишиной и сросся с ней, а М.Л. пытается заполнить её шумом, но шум не спасает — он только маскирует.

— Знаете, что самое страшное? — сказала она перед уходом. — Я иногда думаю: может, со мной что-то не так не потому, что я одинока. Может, я одинока, потому что со мной что-то не так. Может, люди чувствуют эту пустоту и обходят меня стороной. Как воронку. Как сквозняк. Может, я не человек, а просто форма, которую забыли наполнить.

Я не успел ответить — она встала и вышла. Быстро, как вошла. Только на этот раз мне показалось, что она убегает.

После сессии я сидел в кабинете и смотрел на лилии. Они молчали. Пахли. Бурели по краям.

Я думал о том, что М.Л. права — и неправа одновременно. Да, внутри неё есть пустота. Но эта пустота — не отсутствие содержания. Это рана. Рана, которую она получила в двенадцать лет, когда впервые осталась в тишине и поняла, что никто не придёт. Мать не придёт. Соседи не придут. Мир не придет. И с тех пор она заливает эту рану шумом — музыкой, голосами, подкастами, чужой речью, чем угодно, что способно заглушить боль.

Но рана не заживает под слоем шума. Она гноится.

Лилии на подоконнике пахли всё слабее. Я знал, что через пару дней их придётся выбросить. Но пока они были здесь — живые, молчаливые, настоящие. Как тишина, которую М.Л. так боится.

Я открыл блокнот и записал:

М.Л., 34 года. Диагноз: тахикардия при тишине. Страх не тишины — страх себя. Шум как защита от внутреннего голоса. Лилии не любит — они «слишком настоящие». Следующая сессия — четверг.

Домашнее задание: попробовать выключить телевизор на пять минут перед сном. Не на час. Не на тридцать минут. На пять. Посмотреть, что будет. И ещё: купить лилию. Одну. Поставить в вазу. Не включать музыку, когда будет смотреть на неё. Просто сидеть и смотреть. Просто позволить ей быть.

Закрыл блокнот. За окном шёл снег — первый в этом году. Крупные хлопья падали медленно, как будто не хотели долетать до земли. Телефон на столе молчал. Я не включал радио.

В кабинете было тихо.

Глава 3. С.К., 67 лет. Человек, который разговаривал с деревом

Он пришёл не один. Его привела дочь — высокая женщина лет сорока, с уставшим лицом и быстрыми движениями человека, который привык всё делать сам, потому что никто не сделает. Она ввела его в кабинет, усадила в кресло, поправила ему воротник и сказала:

— Он разговаривает с деревом. Каждый день. Уже три месяца. Я понимаю, что это звучит... но вы послушайте его сами. Я не знаю, что делать. Врачи говорят — возраст, деменции нет, просто чудит. Но он перестал говорить с нами. С внуками. Со мной. А с деревом — говорит.

Я попросил её подождать в коридоре. Она вышла, бросив на отца взгляд, в котором смешались любовь, раздражение и страх. Он проводил её глазами и впервые за всё время улыбнулся.

— Хорошая девочка, — сказал он. — Только шумная очень. Вся в мать.

Его звали С.К. Шестьдесят семь лет. Бывший учитель географии. Вдовец — жена умерла три года назад. Живёт с дочерью и её семьёй в частном доме на окраине. В саду растёт старый вяз — ему лет семьдесят, может, больше. С.К. сам его сажал, когда они с женой только переехали. Тогда это был тонкий прутик с двумя листьями, теперь — дерево в два обхвата.

— Она мне сказала: «Ты с ума сошёл, папа. С деревом разговариваешь. Люди смеются. Соседи пальцем показывают». А я ей говорю: «Пусть показывают. Им бы тоже не помешало с кем-нибудь поговорить. Хоть с фонарным столбом. Глядишь, меньше бы злились».

Он говорил спокойно, с мягкой усмешкой. Глаза у него были светлые, выцветшие, но не пустые — в них ещё теплилось что-то, что я не сразу смог опознать. Потом понял: интерес. Ему было интересно. И мне, и дочери, и самому себе.

— О чём вы говорите с деревом? — спросил я.

— О разном. О погоде. О том, что птицы в этом году поздно прилетели. О том, что сосед опять забор перекрасил в дурацкий зелёный цвет. О том, что внук пошёл в первый класс и боится, что его будут обижать.

— И дерево вам отвечает?

— Нет. Оно слушает.

Он сказал это так просто, так очевидно, что я на секунду позавидовал. Пациенты часто говорят мне: «Меня никто не слушает». Они имеют в виду — не слышит, не понимает, не принимает. А С.К. нашёл собеседника, который просто слушает. Не перебивает. Не даёт советов. Не закатывает глаза. Стоит и принимает всё, что ему говорят, — как земля принимает воду.

— Когда умерла жена, — продолжал он, — я сначала говорил с ней. Ну, знаете, как это бывает. Прихожу на кухню, а там никого. А я всё равно говорю: «Лена, я чай поставил. Ты с лимоном будешь или с молоком?» И сам себе отвечаю: «С лимоном». И смеюсь, и плачу. Дочь думала — всё, поехал дед. А я просто не мог перестать с ней разговаривать. Мне казалось, что если я замолчу, она окончательно исчезнет. Не из памяти — из жизни. Из воздуха. Из запаха.

— А потом?

— А потом я перестал. Однажды вышел в сад, сел под вязом и сказал: «Лена, я устал говорить с пустотой. Давай я буду говорить с деревом. Ты не обижайся. Просто дерево — оно живое. Оно шумит листьями. Оно пахнет. С ним как-то... легче». И знаете, она не обиделась. Я чувствую, что она там, под корнями. Не в смысле — похоронена. В смысле — душа. В земле. В корнях. В листьях.

Он замолчал и посмотрел в окно. За окном ничего не было — только серое небо и мокрый асфальт.

Я спросил, почему он перестал говорить с дочерью. Он долго молчал. Потом сказал:

— Потому что она не слушает. Она... она беспокоится. Она хочет как лучше. Она водит меня по врачам, покупает лекарства, готовит диетический суп. Но когда я начинаю говорить о том, что мне на самом деле важно, она говорит: «Папа, ты устал. Отдохни. Это возраст». Она не специально. Она любит меня. Просто она не может понять, что мне не нужен отдых. Мне нужен кто-то, кто выслушает и не скажет «это возраст».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.