Тоу Ликер – Плеть (страница 5)

Ровно через тридцать минут раздался мягкий звук таймера на её телефоне.

– Достаточно. Можешь идти, Глеб. До следующего воскресенья.

Он поднялся, его колени заныли от непривычной позы. Он поклонился (не знал почему, но это вышло само собой) и вышел, не смея издать ни звука.

На улице он вдохнул полной грудью. Всё его существо гудело, как натянутая струна. Было стыдно. Было страшно. Было нелепо. Но поверх всего этого – чисто, ясно и неоспоримо – было правильно. Как будто кривой пазл в его душе наконец-то встал на своё место.

А через день он, с замиранием сердца, перевёл первые двадцать тысяч. Сообщение: «Перевод выполнен». Ответа не было. Ему и не нужно было. Он купил свой билет. И поезд уже тронулся.

Глава 7

Часть первая: Тень старой жизни

Глеб сидел в своей пустой квартире в четверг вечером и вдруг с острой ясностью осознал: он не узнавал себя.

Он листал ленту соцсетей – бывшие однокурсники делились фотографиями с корпоративов, друзья отмечали чек-ины в новых барах, мир кипел привычной жизнью. И ему было… скучно. Нет, хуже – неинтересно. Мысль о том, чтобы провести субботу в шумной толпе, за перекидыванием пустых фраз и распитием перегретого пива, вызывала у него почти физическое отвращение. Он отменил все планы. Его телефон молчал уже третью неделю.

Секс, вернее, его суррогат – порно, мастурбация – тоже ушли на периферию. Однажды, попытавшись включить привычный сайт, он с отстранённым удивлением смотрел на экран, как на непонятный ритуал чуждого племени. Это казалось примитивным, шумным, лишённым смысла. Вместо этого его фантазии, когда они приходили, были тихими, чёткими и имели один-единственный образ: Наталья Георгиевна. Её взгляд, её руки, лежащие на подлокотниках кресла, её ступня, которую он с таким трепетом целовал. От этих мыслей волна покорного возбуждения накатывала на него, куда более мощная и глубокая, чем от любого откровенного видео. Он не просто мастурбировал «на неё». Он будто бы приносил ей эту энергию, эту сосредоточенность, как немую молитву.

Его мир сузился до точки. До воскресенья. До ожидания звука перевода от банка об успешном списании. До мыслей о том, как он может улучшить свой массаж, какие видео об анатомии стопы посмотреть. Его прежняя жизнь – с её аморфными целями, социальным давлением и постоянным вопросом «а чего ты хочешь?» – отступила, как плохой сон. Её место заняла ясная, жёсткая структура из двух пунктов: служение и ожидание указаний. И в этой структуре он впервые за долгое время дышал полной грудью. Это была не потеря свободы. Это было избавление от её непосильного бремени.

Часть вторая: Печать и врата

Предпоследнее воскресенье второго месяца было особенным.

Глеб выполнял ритуал уже автоматически, его движения обрели уверенность, а ум – пустотную ясность, которую даёт долгая медитация. Он заканчивал массировать левую пятку, когда Наталья Георгиевна неожиданно положила журнал на стол.

– Достаточно.

Он замер, убрав руки. Она внимательно посмотрела на него, оценивающе, как мастер смотрит на почти готовое изделие.

– За два месяца ты не опоздал ни на минуту. Переводы приходили минута в минуту. Техника твоего служения оставалась… приемлемой. Ты научился молчать и слушать кожей. Это хорошее начало.

В её голосе прозвучала похвала. Не восторг, не эмоция. Констатация факта. Для Глеба это было равноценно овациям. Кровь ударила в виски.

– Поэтому ты получаешь первый знак доверия. Первые инструменты твоего нового бытия.

Она наклонилась, открыла ящик в тумбе рядом с креслом и достала две вещи, завернутые в чёрный шёлк.

Первая – маска. Плотная, из мягкой, но прочной ткани чёрного цвета. На месте глаз и рта – аккуратные прорези, окантованные тонкой кожей. Никаких украшений, только лаконичная строчка по контуру.

Вторая – анальная пробка. Из тёмного, медицинского силикона, с изящным, но надёжным фланцем в основании. Минималистичная, функциональная.

– Эти предметы – неотъемлемая часть гардероба и состояния мужчины в «Плети». Маска символизирует растворение твоего старого «я», твоего личного лица, перед лицом Системы и твоей Госпожи. Она даёт покой от необходимости что-либо изображать. Пробка – напоминание о постоянном контроле, о принятии воли извне во все свои «входы», о дисциплине тела и духа. К ним нужно привыкнуть.

Она положила эти предметы ему на ладони. Они были тёплыми от её рук и невероятно тяжелыми по смыслу.

– Но одного моего одобрения недостаточно, – продолжила она. – Чтобы войти под сень «Плети», ты должен пройти смотрины. Твоё смирение, твою готовность и твою… энергетику должны оценить ещё несколько членов Клуба. Женщин более высокого круга. Это формальность, если ты действительно тот, за кого я тебя принимаю. Но формальность обязательная.

Глеб сглотнул, сжимая в руках шёлковый свёрток. Сердце упало и взлетело одновременно. Страх и ликующий ужас.

– Когда? – прошептал он.

– Через неделю. После твоего последнего воскресного ритуала. Придёшь сюда. Будь готов. И будь в маске. – Её взгляд стал острым, как скальпель. – Это твой последний и самый важный экзамен, Глеб. Не подведи меня. И не обмани ожиданий того, кем ты становишься.

Она дала знак, что аудиенция окончена. Глеб вышел, зажав в потной ладони шёлковый узелок. Он не чувствовал пола под ногами. Весь мир теперь делился на «до» и «после». «До» – это были его старые, беспомощные метания. «После» начиналось сейчас, с этих двух предметов, которые были ключами от двери в его настоящую жизнь. И через неделю эта дверь должна была приоткрыться. Ему оставалось только не уронить доверие и… привыкнуть к ощущению маски на лице и инородного тела внутри, напоминающего каждым своим пульсирующим прикосновением: ты уже не принадлежишь себе. И в этом – твоё освобождение.

Глава 8

Суббота.

Это слово теперь висело в сознании Глеба черной, бархатной грозой. Воскресенье было днем служения – чистым, почти священным. Суббота же отдавала холодным металлом испытания, оценкой и неизвестностью.

Ровно в восемь вечера он стоял в небольшой, затемненной комнате, примыкавшей к главной гостиной особняка Натальи Георгиевны. На нем была только маска. Пробка, введенная им самим по ее точной инструкции за час до приезда, напоминала о себе с каждым движением, каждым вдохом – не болью, а постоянным, неоспоримым присутствием. Он был «готов». Лишен внешних атрибутов, лишен даже лица. Просто тело, ожидающее приговора.

За стеной слышались приглушенные голоса, легкий звон хрусталя, шелест платьев. Его «смотрины». Он представлял себе свод инквизиции, строгий и мрачный. Реальность, как он узнает позже, окажется тоньше и страшнее.

Дверь открылась без стука. Вошла экономка.

– Иди. И сними все.

Его пальцы, холодные и неуклюжие, расстегнули рубашку, сняли брюки и белье. Сложив одежду аккуратным стопочком на стуле, он прошел за ней, чувствуя, как воздух касается обнаженной кожи мурашками. В проеме двери гостиной он замер.

Комната тонула в мягком свете бра и канделябров на огромном столе. Стол ломился от явств: сыры, фрукты, устрицы на льду, графины с рубиновым вином. И за этим пиршеством материального мира сидели они. Три женщины.

Наталья Георгиевна – его якорь и судья. Она сидела во главе, строгая и невозмутимая, в темно-синем платье, с легкой улыбкой на губах.

Справа от нее – женщина лет тридцати пяти. Невероятно утонченная, с лицом фарфоровой куклы и глазами цвета зимнего неба. Ее светло-русые волосы были убраны в сложную, но воздушную прическу. Она изучала его с легким, почти научным любопытством, как редкий экземпляр бабочки.

А слева… Слева была Она. Дама лет пятидесяти пяти, но чье присутствие перевешивало всех. Высокая, статная, в платье глубокого пурпурного цвета, агрессивно декольтированном. Ее черные волосы, тронутые сединой, были убраны в высокую, жесткую прическу. Макияж – яркий, почти театральный: алые губы, подчеркнутые скулы, стрелки-бритвы. Но главное – глаза. Темные, неотражающие, как обсидиан. Они уставились на Глеба с порога и, казалось, не просто видели его голое тело, а снимали слой за слоем кожу, мышцы, кости, добираясь до самой сути, до той самой «вибрации», о которой он когда-то читал на форумах. Ее взгляд был физическим ударом. В нем не было ни любопытства, ни отвращения. Был чистый, концентрированный аппетит власти.

– На колени, – тихо сказала Наталья Георгиевна. Ее голос прозвучал не как приказ, а как констатация следующего шага в протоколе.

Глеб опустился на холодный паркет. Колени мягко стукнули о дерево. Он сложил руки за спиной, выпрямил спину, опустил голову, но не мог оторвать внутреннего взгляда от того пожирающего обсидианового взора. Он чувствовал себя лабораторным животным, выставленным на суд богинь.

Начался разговор. Женщины говорили тихо, о постороннем: о новой выставке в музее, о сложностях с поставками редкого вина, о предстоящей поездке. Их голоса переплетались – спокойный контральто Натальи, мелодичный, холодноватый голос блондинки и низкий, густой, как патока, голос дамы в пурпуре, которая произнесла всего пару фраз, но каждая из них звучала как приговор.

Все это время Глеб стоял на коленях. Минуты растягивались в вечность. Он чувствовал запах жареного миндаля, трюфелей, дорогого вина – запахи мира, который был так близко и так недостижимо. Он слышал звон ножей о тарелки, хруст хлебной корочки. Его тело начинало затекать, но боль была ничто по сравнению с экзистенциальным давлением этих трех пар глаз, скользивших по нему время от времени. Особенно – одной пары. Она не моргала. Она просто потребляла его образ, впитывала его унижение, его готовность, его страх. И в этом взгляде было что-то, от чего его внутренняя «вибрация» запела в унисон – тихо, испуганно, но абсолютно верно.