Торкиль Дамхауг – Смерть от воды (страница 81)
Лисс почувствовала, что ей не хватает воздуха. Вильям никогда не говорил, что Куртка — это Бергер,
— Вы рассказали мне свою амстердамскую историю, Лисс. Ваша ошибка привела к ужасным последствиям. Я выслушал вас, выслушал до конца. Теперь я хотел бы, чтобы вы послушали меня.
— Сколько он пролежал в воде, пока не умер?.. — пробормотала она.
Она все еще стояла с фотографией его родителей в руках. Не смела убрать ее на место.
— Однажды весной, тринадцать лет назад… — начал он, и боковым зрением она заметила, что он слегка сгорбился, опустил локоть на буфет и подпер рукой голову.
Она не хотела слушать, но ей пришлось.
— Я остановил его, когда он собирался утопиться. Я спас его. А он спас меня…
«Взаимопомощь, — подумала она с недоверием. — Вы так это называете?»
— У вас с ним был секс, — проговорила она.
Стыд все еще струился по телу, набегал темными волнами.
— Только один раз. Почти один. Осторожный. По его желанию. Он гордился этим. Я делал все, чтобы ему помочь, Лисс. Пожалуйста, поймите. Он не мог больше приходить ко мне, но не хотел меня терять.
Она ощутила в глубине его голоса целый поток. Он мог унести ее, куда бы он ни пожелал. Туда, где он крепко ее держал. Она могла броситься к нему, позволить ему делать все, что он захочет. Или забить его камнем. Пока он не упадет на пол, и глаза будут кровоточить, и он уже больше не поднимется.
— Ильва Рихтер, — сказала она. — Вы знали, что он ее убил.
Он медленно покачал головой:
— Поверьте мне, Лисс. Я уже не общался с Вильямом. Я не видел его восемь лет. Однажды он снова появился в моем кабинете. Он остался в дверях, отказался садиться. Он стоял у пропасти и смотрел в нее. Я не мог быть его терапевтом, но я знал одного необычайно способного психиатра.
Она попыталась уцепиться за его слова:
— Это вы отправили его к Майлин.
Только теперь она подняла взгляд. Его лицо посерело, а лоб собрался в гармошку.
— Майлин это выяснила. Она поняла, что Куртка — это вы.
— Лисс, дорогая… Если бы вы могли понять…
Голос его стал гуще. И все еще в ней сильно было желание прижаться к нему, чтобы он ее обнял, увел с собой. Но оно начало слабеть. Зато стало брать верх другое. Оно могло наполнить всю комнату, выпусти она его наружу, сломать все, что подвернется.
— Если бы вы не испортили Вильяма, он не убил бы Майлин, — сказала она, не повышая голоса, и такая спокойная констатация укротила закипавшую в ней злость, и ей удалось завершить свою мысль: — Вы убили Майлин.
Тогда он сказал:
— Есть границы вины, которую человек может на себя взять, Лисс. Когда все заполнено до краев, надо перестать наливать. Иначе не выдержишь. Если я выживу, я могу многим еще помочь. Если нет — они останутся в одиночестве.
Она почувствовала его руку на плече.
— Вы рассказали о своей фатальной ошибке, Лисс. Я рассказал о своей. Можно сказать, мы квиты. И нас что-то связывает. Что мы идем вместе и разделяем бремя.
Она посмотрела на него. Не обнаружила в его взгляде ни горя, ни сожаления. И страсти тоже не было, только партнерство. Организовать компанию на паях — по транспортировке трупов.
Она взглянула в окно, там поднялся вихрь листьев и пыли, потом опять все улеглось, образуя новый узор.
Ничего больше не сказав, она развернулась, пересекла гостиную и вышла.
Лисс дошла до дороги и стала спускаться в облаке холодного выхлопного газа. Снова пошел снег, но ветер немного стих. Она дошла до станции метро, побрела дальше вдоль края дороги. Ноги после обморожения все еще болели. Ровный поток машин двигался навстречу и разбрызгивал грязный снег.
У Центральной больницы Лисс повернула и зашагала вверх по дороге, мимо сумасшедшего дома. Самое старое в стране прибежище для душевнобольных. Оно стоит тут уже больше ста пятидесяти лет. Однажды сюда заперли ее бабушку. За несколько месяцев до ее гибели. Или она сама покончила с собой? Может, она связала белье и одежду в веревку, закрепила ее на крючке для люстры, накинула ее на шею и оттолкнула стул? Никто об этом не говорил, случившееся было вычеркнуто из истории и кануло в молчании. Что осталось после нее? Несколько черно-белых фотографий красивой женщины, странной и отстраненной.
На тропинке у озера Согнсванн лежал очень глубокий снег. Лисс прокладывала дорогу. Слышала звук собственных шагов. Она остановилась и обернулась, рассматривая следы в плотном снегу. «Скоро они исчезнут, — подумала она, и эта мысль зацепилась за другую: — Он поймал меня, и я не разбилась». Он подбрасывал меня снова и снова, но ни разу не дал мне упасть.
Дойдя до конца озера, она решилась. Не стала подниматься дальше в гору, а повернула направо и пересекла парковку. Перед входом в Институт физкультуры Лисс остановилась и отправила сообщение.
Прошло три минуты, и Йомар Виндхейм сбежал вниз по лестнице.
— Прости, что прерываю твои занятия.
Он стоял, разинув рот.
— Решила, тебе все-таки стоит посмотреть на одноглазого тролля, — сказала она. — Ты же любишь ходить на шоу фриков.
Он подошел ближе. Во второй раз положил руку ей на щеку. Теперь она не стала ее отводить.
— Я хочу попросить тебя о двух вещах, Йомар.
— Да, — сказал он.
— Во-первых, отвези меня к себе в квартиру. Как ты планировал в тот вечер, когда мы должны были пойти в ресторан.
Он стоял и смотрел в ее здоровый глаз. Может, пытался найти код, который расшифровал бы и разъяснил, что произошло.
— Лисс… — сказал он наконец.
— Второе потом скажу, — прервала она. — Одно условие — не говори о своем дедушке. Ни слова.
Он был одет легко, в одной футболке, но обнял ее, будто это ей надо было согреться.
Она стояла раздетая у окна в его гостиной на восьмом этаже, пыталась разглядеть что-то в кружащемся снеге. «Наверняка в ясные дни отсюда далеко видно, — думала она. — Весь город и фьорд, очень далеко… Майлин ничего не рассказала матери о тех ночах в Лёренскуге. Хотела ее оградить. Теперь никто не знает, что же там было, — думала Лисс. — Никто, кроме того, кто уехал и не возвращается. И меня, которая не в состоянии ничего вспомнить…» И с этим надо жить дальше — между тем, что она не может вспомнить, и тем, чего никогда не забудет.