Торкиль Дамхауг – Смерть от воды (страница 44)

Звучало это плохо, она и сама это поняла, прежде чем он взвился.

— Может, ты назначишь мне сеанс? — зарычал он. — Большинство твоих пациентов бросают, и у тебя найдется местечко для меня.

Она грустно покачала головой:

— Мне кажется, это уже бессмысленно.

Он снова успокоился.

— Твое лечение? — попытался он пошутить.

— Нет, наши отношения, — сказала она. Он заставил ее это выговорить.

— Я хочу, чтобы ты съехал.

Он достал зубочистку, посмотрел на нее, стал тыкать ею в верхние зубы.

— Наконец-то что-то конкретное, — прокомментировал он. — Я уже так давно об этом думаю, что даже забыл.

— Давай займемся этим, когда история с Майлин немного уйдет в прошлое.

— А я хочу прямо сейчас! — зашипел он. — Сию минуту. Нельзя бросаться такими словами и потом уходить в сторону.

— Ладно, — сказала она более деловым тоном.

— Для начала: где будет жить Уда?

— Уда? У меня нет сил это обсуждать.

И снова эта усмешка.

— Потому что тебе кажется, это и так ясно, — сказал он, не повышая тона. — Если дело дойдет до суда, у меня есть что им предъявить, и ты это прекрасно знаешь. — По нему было заметно, как он чувствует, что берет верх.

— Нет, не знаю. Совсем.

Он откинулся на спинку кресла:

— Я дважды возил Уду в травму. Один раз с переломом руки. Другой — с ожогом на груди. Думаешь, они там совсем тупые? Думаешь, у них не закралось никаких подозрений?

Она сидела, открыв рот, ждала, что он засмеется. Еще одна из его мрачных мерзких шуточек. Но он молчал, и она нанесла ответный удар:

— Я никогда не скажу, что ты в тот вечер выгуливал Лару, понял? Я ходила с Ларой в тот вечер. Ты появился дома после одиннадцати. Тебя привлекут за ложные показания, и тогда посмотрим, как ты будешь отстаивать свои родительские права.

Попало. Он достал зубочистку, разломал ее на маленькие кусочки и бросил на стол:

— Ты же не думаешь, что я причастен к исчезновению Майлин.

— Ты понятия не имеешь, что я думаю, Пол. Для начала расскажи мне точно, что ты делал в тот вечер, а потом я тебе расскажу, что я думаю, а что — нет.

Он выдавил кривую улыбочку. Она знала, что он полагает себя очаровательным, вот так улыбаясь. Когда-то она так и считала, теперь же это превратилось для нее в пустую гримасу. Он занимался терапией, помогая людям выбраться из панциря. Сам же все больше и больше затягивал себя скорлупой. Она когда-то пыталась пробиться сквозь нее. Теперь же ей было мерзко подумать, что там находилось.

— Ты не хочешь знать, — сказал он. — Ты не хочешь знать, где я был.

Она сыграла оставшейся картой, которую сохраняла до последнего:

— Майлин выяснила, чем ты занимался здесь по вечерам.

— И что? — спросил он натянуто.

— Она спросила, знаю ли я об этом.

— И? Что ты сказала?

— Я сказала, что знаю все, что происходит у тебя в кабинете. В этот день она исчезла. И последнее, что я от нее слышала, — что она зайдет к тебе и поговорит с тобой об этом.

Турюнн думала, у Турмуда Далстрёма ее номер все еще хранился в телефонной книге. Тогда он увидел бы, что звонила она. Он мог бы ответить или перезвонить. Если бы он этого не сделал, он только подтвердил бы, что она для него ничего не значит.

Тут раздался его голос.

— Это Турмуд, — сказал он, и она не удержалась, вскочила с кресла и начала ходить взад-вперед по комнате. Мысль, что она снова может попросить его о руководстве, раз Майлин больше нет, была бы гротескной, да она так и не думала.

— Здравствуйте, Турмуд, — сказала она по-деловому. — Это Турюнн.

— Я увидел, — прервал он, кажется, с облегчением. — Я думал сам вам позвонить.

Она поняла, что он не лукавит. Но и поняла, почему он о ней подумал.

— Это чудовищно! — начала она. — Просто нереально, я не могу поверить. — Она говорила искренне, но все равно это прозвучало натянуто. У нее было много причин позвонить. Но говорить она могла только об одном. — Я тут думала о том, что мне сказала Майлин. Мне надо с вами посоветоваться.

Она сделала паузу, он не перебивал. У нее никогда не было руководителя лучше, и она прекрасно знала, как ужасно сглупила, поменяв его тогда. Она позволила злости взять верх и вообразить, что таким образом она его сильнее заденет. И возможно, он действительно обиделся.

— Пару лет назад у Майлин был пациент, с которым она не захотела продолжать работу. Она резко прекратила курс. Притом что она не из тех, кто легко сдается. Но тогда она действительно казалась напуганной.

— А она говорила, что случилось? — спросил Далстрём.

— Она его только-только приняла, в самом начале работы над докторской, и она рассчитывала, что он примет участие в проекте. Я абсолютно уверена — он ей угрожал.

— А вы знаете, кто это мог быть?

— Я его никогда не видела. А Майлин не называла никаких имен. Понятия не имею, был ли он отправлен к ней врачом. Может, социальные службы в курсе, я легко могу выяснить, когда он был здесь. Но может, она с вами о нем говорила?

Она знала, что Далстрём будет тянуть до последнего, чтобы не выдать ничего из разговоров с Майлин о ее работе.

— Мне кажется, я знаю, о чем вы говорите, — сказал он. — Это случилось несколько лет назад, и Майлин считала, что обсуждать это с руководителем не нужно. Что означает, она не отнеслась к этой истории так серьезно, как вам показалось. У нее же немало нестабильных и взвинченных пациентов.

— Сегодня сюда приходила полиция. Они хотят получить доступ к ее архивам. Не думаю, что они там что-нибудь найдут. Сейф почти пустой. Что-то из докторской, но никаких имен. Не знаю, где Майлин это хранила.

Далстрём помолчал. Потом сказал:

— У меня есть список пациентов, которые участвовали в ее исследовании. Я с ними свяжусь и призову каждого обратиться в полицию.

Турюнн почувствовала в его голосе ненадежность.

— Надо было мне раньше сообщить, — проговорила она.

— Вы сделали что могли, Турюнн. Легко себя укорять. Надо помогать друг другу, насколько мы можем.

Его утешение сломило ее. Она заплакала прямо в трубку, но закончила разговор, так и не упомянув, о чем ей больше всего хотелось поговорить.

10

Роару Хорвату понадобилось больше часа, чтобы приготовиться. Он просмотрел кучу документов в Сети, распечатал пару статей, в том числе с мракобесного сайта баалзебуб. ком. Элиас Фрельсёй, как на самом деле звали Бергера, вырос в Осло. Учился в «Кампене», потом в школе «Херслеб». Семья участвовала в движении пятидесятников. Фрельсёй порвал с ними в восемнадцать лет и взял фамилию матери, Бергерсен. Поступил на факультет теологии, но бросил учебу. Активно участвовал в анархистских кругах, сплотившихся вокруг газеты «Гатеависа». Одновременно участвовал в нескольких панк-группах и даже основал собственную, «Hell’s Razors»,[19] потом группу «Баал-зебуб»,[20] просуществовавшую до конца восьмидесятых. Позже он выступал соло под фамилией Бергер. В девяностые годы он выпустил несколько хитов. В песнях говорилось о страсти и вере, музыка приглушенная, часто акустика. В то же время он сочинил несколько ревю, сам выходил на сцену и постепенно разработал жанр, в котором исполнял собственные песни, перемежая их сатирическими номерами. Они отличались острыми нападками на власти предержащие, а постепенно и обычных обитателей «Норвежского дома». Бергер попробовал вести собственное шоу на канале НРК в начале двухтысячных, но после двух или трех передач был снят с эфира — по официальной версии, за низкий зрительский рейтинг. На ТВ-2 он выступал один сезон как музыкант и сатирик. Контракт с ним не продлили, хотя о нем все говорили. Ранней осенью этого года он вдруг снова объявился, пригретый новым Каналом-шесть. В течение нескольких месяцев, как раз перед исчезновением Майлин Бьерке, телешоу Бергера «Табу» более десяти раз появлялось на первых полосах таблоидов: «Бергер хочет больше допинга в спорте, Бергер высмеивает „феминистских шлюх“, Бергер ест марципановую „свинью“ в форме пророка Мухаммеда, Бергер злоупотребляет героином, Бергер — педофил?»

Роар вспомнил, что один из его лучших друзей, журналист в местной газете в Румерике, много лет назад брал интервью у скандально известного ведущего телешоу. Роар оставил сообщение на его автоответчике, потом спустился в гараж и завел служебную машину.

Он уже проехал парк за королевским дворцом, когда друг перезвонил:

— Это Дан-Леви, ты мне звонил.

Роар завозился с гарнитурой и чуть было не въехал в трамвай, выворачивающий из-за утла.

— Надеюсь, ты звонишь не для того, чтобы сообщить, что все еще возишься с проклятиями и прочими грехами, — услышал он на другом конце.

Дан-Леви Якобсен был его лучшим товарищем с начальной школы. Будучи старшим сыном пастора общины пятидесятников, он был осужден на участь аутсайдера, особенно в средней школе. Роар, наполовину венгр, преувеличивал значение собственной инаковости. Позже он понял, что каждый ученик в его школе чувствовал себя аутсайдером все школьные годы. Большинству удавалось это скрывать, но у сына пастора Дана-Леви не было никаких шансов, и у Роара с его фамилией тоже. Зато они объединились по принципу «I’m black and I’m proud».[21] В основе лежала мысль, что быть как все гораздо опаснее, чем оказаться на обочине.

— Дан-Леви, я звонил по двум причинам. Во-первых, мы уже больше трех лет не выпивали.

На самом деле прошло не больше трех месяцев. Этой иронией Роар пытался заставить отца четырех детей, живущего в безусловно счастливом браке с первой любовью Сарой, занять защитную позицию. То, что Сара изначально была девушкой Роара, первой, с которой отношения зашли дальше тисканья на задних рядах в кино, никогда не становилось предметом их шуток.