Торкиль Дамхауг – Смерть от воды (страница 33)
— Что?
Она ухватила локон и стала вертеть его вокруг пальца:
— Мысли. И вопросы. Что могло бы с ней произойти. Где она была, когда, с кем встречалась. Ну и так далее.
— То, что должна делать полиция, — прокомментировал он.
— Я еще записала, о чем хотела спросить вас, — сказала она. — О тех, с кем она работала на улице Вельхавена. Вы их знаете?
— Я знаю Турюнн Габриэльсен.
— А Пола Эвербю?
Далстрём провел по светлому пушку, все еще прикрывавшему макушку:
— Я видел его пару раз. Психолог, применяющий нетрадиционные методы с пациентами. А почему вы спрашиваете?
Лисс не знала почему. Пожалуй, хотела услышать что-нибудь в подтверждение своих мыслей.
— Турюнн Габриэльсен — его жена, да? Кажется, она ревновала к тому, что Пол был когда-то с Майлин.
— Об этом я ничего не знаю, — ответил Далстрём. — Но мне кажется, Турюнн Габриэльсен злится на Майлин совсем по другой причине. — Казалось, он задумался. — Это все сплетни, Лисс. Я не привык распространяться о коллегах, но у нас ведь особенный случай… Я отказывался верить, что кто-нибудь мог причинить Майлин зло. Это же так трудно себе представить, правда? Но когда все другие возможности исключены…
Лисс прекрасно понимала, что он имеет в виду.
— Майлин и Турюнн Габриэльсен вместе работали в редакции «Стимена». Знаете такой журнал?
Она листала несколько экземпляров, присланных когда-то Майлин.
— Вы наверняка также знаете, что они вместе издали книгу, — продолжал он. — Но в какой-то момент они поссорились. Майлин занималась жертвами насилия со времен учебы. Ее работа теперь привлекает много внимания, она удивительно умная.
— О детском стремлении к нежности и взрослой страсти?
Далстрём откинулся на спинку кресла с другой стороны стеклянного столика:
— Майлин увлекают идеи венгерского психоаналитика по фамилии Ференци. Один из ближайших коллег Фрейда, но очень спорный.
Лисс видела несколько его книг на полке в кабинете сестры.
— Ференци был убежден, что насилие над детьми было очень распространено, во всех слоях общества. Фрейд закончил тем, что признал, что это явление — результат детского бессознательного и фантазии.
— Но что же такого есть в работе Майлин, что так провоцирует других коллег из журнала? — прервала его Лисс.
— Майлин занимает то, что жертвы, ведущие себя определенным образом, подвергают себя риску, — ответил Далстрём. — Она хотела показать, как люди, и мужчины и женщины, могут сами позаботиться о себе даже в том мире, где они живут. И она много писала, как отдельные жертвы насилия постоянно повторяют ситуации, в которых подвергаются насилию. Травмы, оставшиеся в их душе, затягивают их в повторяющуюся схему. Турюнн и другие в редакции считают, что освещать это — значит отвлекать внимание от тех, кто совершает преступления. Они даже обвиняли Майлин в оправдании насилия над женщинами. — Он провел пальцем по переносице. — Несколько месяцев назад Майлин написала ответ в «Дагбладе». Она критиковала редакцию своего бывшего журнала за то, что они избегают любого разговора о поведении женщин — жертв насилия — и тем самым лишают многих из них возможности строить дальше свою жизнь. Она была очень резкой, какой она бывает, если ее спровоцировать.
Далстрём встал, подошел к кофеварке, достал кофейник и понюхал.
— Турюнн Габриэльсен использует метод, когда пациент должен в точности вспомнить пережитое насилие. Суть тут в том, чтобы через воспоминание нейтрализовать травмы. Майлин относится к этому методу все более и более скептически. Она считает, что повторное проживание в малейших деталях травмирующего события только причиняет ненужную боль жертве. Это может переживаться как новое насилие. Турюнн тоже увлекается Ференци, но Майлин истолковывает его по-другому. Она написала статью о его работах, в которой признается, что научиться забывать так же важно, как помнить. И это она тоже хочет рассмотреть в диссертации, работая с семью молодыми людьми.
— Семью? — перебила его Лисс. — Не восемью? Я заглядывала в одну из папок в ее кабинете. Уверена, что в исследовании должны были принимать участие восемь мужчин.
Далстрём посмотрел на нее с удивлением:
— Вы основательно подходите к делу, Лисс, должен признать. Правильно, изначально планировалось восемь человек. Один из них отказался или не смог. Это было в самом начале, больше двух лет назад. — Он налил кофе в две чашки, одну протянул Лисс. — Давайте попробуем этот сегодня.
— Он простоял с прошлого раза?
— Не помню, — подмигнул он. — Вообще-то, я очень рассеян.
Он казался вовсе не рассеянным, наоборот, отмечал каждое малейшее ее движение.
— Как оно, жить в Амстердаме? Это замечательный город.
Лисс хмыкнула:
— Майлин говорила, у вас там появилась привязанность.
Говорила ли Майлин с Далстрёмом о ней? И о Зако?
— Тогда она что-то не так поняла — или вы. У меня нет никакой привязанности.
«Зако никогда не был твоим возлюбленным, он использовал тебя. Ты позволила ему себя использовать. Зако мертв. Ты убила его, Лисс Бьерке».
— Со мной что-то не так.
Небо за окном стало темно-серым. Она вдруг почувствовала себя мешком, готовым вот-вот разорваться. «Не надо было сюда ехать», — пронеслось у нее голове.
— Простите. Я пришла и стала говорить о себе. Вы же не мой аналитик.
— Не берите в голову, Лисс.
— Я всегда была непохожа на других, — пробормотала она.
— Многие так думают. Может, даже большинство.
— Я откуда-то издалека. Понятия не имею, как я здесь очутилась. И все — сплошное недоразумение. Не знаю никого, кто…
В дверь постучали. Далстрём встал и приоткрыл дверь.
— Две минуты, — сообщил он и снова повернулся к ней. — Лисс, я рад, что мы поговорили. Очень хочу, чтобы вы пришли еще. — Он добавил: — И я вовсе не собираюсь быть вашим терапевтом.
18
Снег еще не перестал, когда она шла по Шлемдалсвайен. Похолодало, и ветер усилился, наметая маленькие сугробы на тротуаре. Лисс получше укуталась в куртку. Она была размера XL и вмещала две ее. Мысль, как вернуть ее хозяину, обожгла ее. Нельзя с ним встречаться. Образы прошедшей ночи всплыли опять, но были нечеткими и уже вызывали не так много чувств. Может, разговор с Далстрёмом так на нее подействовал? Осознание, что есть человек, с которым можно поговорить, успокаивало ее.
Рядом с церковью прошел человек в костюме Деда Мороза и легких туфлях. Он с трудом держался на ногах и все время скользил. Через плечо был перекинут холщовый мешок. Он поднялся на тротуар, сделал несколько осторожных шагов по льду, заскользил, упал и выругался. Зрелище напомнило ей, что на дворе сочельник. Лисс с ужасом подумала о доме в Лёренскуге, но она почти не спала, нужно было принять душ и даже съесть что-нибудь… Сидеть и смотреть на раскисающую Рагнхильд. И безнадежные попытки Таге собрать ее.
Короткий толчок мобильного. Она достала его. На дисплее высветилось: «Сука!» — больше ничего. Она не знала номера Терезы, но поняла, от кого сообщение. Оно прекрасно описывало ее самоощущение, в котором она ступала по снегу.
Вильям, казалось, только что вышел из душа. Темные волосы были мокрые и зачесаны назад. Ей необязательно было заезжать, чтобы пожелать хорошего Рождества. Можно было ограничиться сообщением.
— Плачу десять крон за душ, чистую одежду и чашку кофе, — предложила она.
Впервые она заметила подобие радости в темно-синих глазах.
— Что, Армия спасения уже закрыта? — спросил он.
— Туда я поеду за миской супа.
Он поймал ее на слове. Когда она спустилась, помывшись, с душистыми волосами и в чистом белье из гардероба Майлин, он стоял на кухне и что-то мешал в кастрюле. Она принюхалась.
— Мексиканский томатный суп, — сообщил он. — Для пакетика очень неплохо.
Он подогрел булочки и поставил на стол сыр и блюдо с яблоками.
— Какой молодец, помог кривой старухе, — сказала она дребезжащим голосом старой тролльчихи из фильма, который он, конечно же, тоже смотрел в детстве.
Он улыбнулся.
— Я смотрю, тебе кто-то дал новую куртку, — заметил он. — Ты явно взываешь к человеческой доброте.
Она отхлебнула супу, желания делиться событиями предыдущего дня не было.
— Куда ты собираешься сегодня вечером? — спросила она, чтобы перевести разговор.
— Мы с Майлин собирались на рождественский ужин к Рагнхильд и Таге. Теперь не знаю, — протянул он.
— Поехали все равно, — попросила она, — тогда мне не придется сидеть с ними одной.