Тория Кардело – Прядильщица Снов (страница 63)
Вчерашний день все еще представал перед ее глазами бесконечным уродливым кошмаром. Полина с таблетками в дрожащей руке. Полина с искаженным лицом. Полина, шепчущая: «Я хочу остаться там навсегда». Полина, скорчившаяся над унитазом в мучительной кровавой рвоте… Ткань Снов поглотила ее, а белая пена на губах стала прощальным занавесом.
Аля машинально сжала пальцы на ткани шарфа. Утром она снова положила его в рюкзак, чтобы не упустить тот самый момент, если Полина навсегда исчезнет, а воспоминания о ней испарятся дымом на ветру. И все же она сомневалась, искренне сомневалась…
Но в глубине души она знала – боялась, что если Полина умрет, то исчезнет из реальности, и никто не вспомнит красивую, яркую, самоуверенную девочку с белыми волосами и вечной насмешкой в глазах. Поэтому она забрала шарф – чтобы помнить: Полина существовала. Полина жила, дышала, чувствовала, любила и ненавидела. Была человеком.
Аля так и не решилась заглянуть в школьный чат. Не смогла заставить себя прочитать новости. Боялась. Надеялась. Страшилась правды.
Набрав в легкие воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду, Аля толкнула дверь. Класс выглядел непривычно, будто затянутый серой дымкой. Солнечный свет, проникавший сквозь высокие окна, казался бледным, болезненным, преломлялся в кристалликах пыли в воздухе.
Стояла странная, неестественная тишина. Привычный утренний гомон, шуршание тетрадей, скрип стульев – все будто приглушили невидимым покрывалом. Аля замерла, сразу поняв: случилось плохое. Очень плохое.
Компания Полины – яркие, громкие девочки с дорогими сумками и украшениями – сгрудились в углу, как испуганные птицы. Лиза, лучшая подруга Полины, плакала, уткнувшись в плечо Сережи. Тот неловко гладил ее по спине, бормоча что-то утешительное. Даша с покрасневшими глазами вертела в руках телефон, судорожно что-то листая.
– Всю ночь дежурили возле реанимации, – донеслось до Али. – Ее мама чуть с ума не сошла…
– Врачи сказали, что первые сутки самые важные…
– Я до сих пор не верю. Почему? Ну почему она это сделала?
Аля осторожно прошла к своей парте, чувствуя, как дрожат колени. Глаза жгло, но слезы не шли. Вместо этого внутри разливалось оцепенение, словно она наблюдала за всем происходящим сквозь мутное стекло.
Настя Редькина, староста класса, сегодня сидела впереди. Как всегда, с идеально прямой спиной она раскладывала тетради и ручки по линейке. У Насти всегда все было идеально. Даже сейчас, когда весь класс бурлил эмоциями, она выглядела собранной и сосредоточенной. Только побелевшие костяшки пальцев выдавали напряжение.
– Настя, – Аля неуверенно тронула ее за плечо. – Что с Полиной?
Настя вздрогнула и обернулась. Ее серые глаза расширились, когда она увидела шарф Полины в руках Али.
– Ты не знаешь? – Настя понизила голос. – Она в коме. Глубокая кома. Вчера ее увезли на скорой прямо из школы, представляешь? Передозировка снотворного.
Пол под ногами Али превратился в зыбучий песок. Мир пошатнулся, растекаясь по краям, как акварель под дождем.
– В коме, – эхом повторила она. – Но… она может очнуться?
Страшная мысль холодной иглой вонзилась в сознание. Кома. Между жизнью и смертью. Что, если она уже навсегда там? На Ткани Снов?
Эта мысль обожгла внутренности ледяным пламенем страха. Аля опустилась на стул, ощущая внезапную слабость в ногах.
Настя сжала губы:
– Врачи говорят, что шансы есть. Но… – она отвела взгляд, – но организм сильно отравлен. И еще они говорят… они говорят, что даже если она очнется, могут быть повреждения мозга. Понимаешь?
Аля понимала. Полина могла вернуться совсем другой. Или не вернуться вовсе. Ткань Снов забирала навсегда туда, где все было идеально – и люди, и мир вокруг. Туда, откуда никто не хотел возвращаться.
Дверь класса распахнулась. Вошла Мария Сергеевна, классная руководительница, тоже видевшая этот кошмар вчера. Сегодня ее обычно аккуратный пучок выглядел небрежно, под глазами залегли круги, будто она не спала всю ночь, а на лице застыло выражение глубокой скорби. Маленький серебряный крестик на шее поблескивал в тусклом свете ламп. Шаги были тяжелыми, неровными, а руки заметно дрожали.
Она поставила сумку на стол оглядела класс, непривычно тихий, и глубоко вздохнула. В её взгляде читалась боль и тяжелая, давящая усталость.
– Дети, пожалуйста, садитесь, – голос учительницы звучал тише обычного. – У меня для вас печальные новости.
Класс замер. Даже те, кто равнодушно переговаривался у окна, не интересуясь случившимся, притихли и вернулись на места. Даша хлюпнула носом. Лиза с трудом оторвалась от Сережи и села за парту, вытирая покрасневшие глаза.
Мария Сергеевна тяжело вздохнула, окидывая взглядом притихших учеников:
– Думаю, многие из вас уже знают о трагедии, которая произошла вчера с Полиной Луневой, пока вы были на уроке математики. Она… совершила попытку самоубийства, приняв большую дозу снотворных препаратов. Сейчас Полина находится в реанимации, в коме.
Учительница перекрестилась мелким движением:
– Я прошу всех, кто верует, молиться за нее. Кто не верует – держать добрые мысли. Господь милостив, и я верю, что с Его помощью Полина поправится.
Она перекрестилась, и некоторые ученики повторили жест – Даша, Катя, даже обычно циничный Витя.
Аля слушала, как в тумане, нервно комкая шарф Полины в руках.
– Сейчас я хочу поговорить с вами о ценности жизни, – продолжила учительница, опираясь руками о стол. – О том, насколько драгоценен каждый вдох, каждая минута бытия. Дети, каким бы тяжелым ни казалось сегодня, завтра может быть лучше. Какими бы непреодолимыми ни выглядели проблемы, всегда есть выход – помимо того страшного шага, на который решилась Полина.
Мария Сергеевна прошлась по классу, останавливаясь рядом с каждой партой, глядя в глаза ученикам:
– Жизнь – это дар. Великий дар, который нужно ценить. Когда вам кажется, что весь мир против вас, помните: это неправда. Есть люди, которым вы дороги. Есть люди, которые протянут руку помощи. Вы можете обратиться к родителям, ко мне, в центр психологической помощи… Пожалуйста, не замыкайтесь в себе. Не думайте, что вы одиноки в своих проблемах.
Её глаза влажно блестели, а голос периодически срывался. Она приложила руку к крестику на шее, будто ища в нем поддержки.
– Посмотрите, сколько боли принесло решение Полины. Сколько слез пролито. Сколько сердец разбито. Ее мама не отходит от больницы вторые сутки!
Катя, самая скромная подруга Полины, прижала ладонь ко рту, сдерживая рыдания. Витя, обычно насмешливый и циничный, болезненно сжал губы и уставился в одну точку. Даже Сережа, вечный шутник и хулиган, выглядел подавленным. По классу разносился тихий звук шмыганья носами, периодические всхлипывания, шорох одежды, когда кто-то беспокойно ерзал на месте. В воздухе висело тяжелое, почти осязаемое напряжение.
И тут Аля впервые подумала о Романе. Романе, который встречался с Полиной. Романе, который внешне был таким же холодным и высокомерным, как сама Полина – только по-другому, по-своему. И вполне возможно, что таким же несчастным внутри. Сейчас он должен был страдать сильнее всех.
Каково ему? Она представила, как он узнал о случившемся. Возможно, вчера после всех уроков, когда Аля уже ушла домой, не в силах оставаться в школе после пережитого. Или ему кто-то позвонил. Или сама Полина сообщила ему о своём решении ещё до его осуществления – какая разница?
Что он чувствовал в тот момент? Бежал ли он в больницу? Плакал ли? Или, как всегда, скрыл всё под маской холодного безразличия?
Она медленно повернулась, чтобы взглянуть на него, ощущая, как холодеют кончики пальцев от иррационального волнения.
Аля разглядывала его как в замедленной съемке, каждую деталь его лица, его позы. Запоминала непроизвольно, как всегда делала, глядя на него. Так болезненно знакомая родинка на правой скуле, мелкие трещинки на губах… И это странное несоответствие между его нечеловеческой неподвижностью и почти лихорадочным блеском глаз. Прямая линия плеч, словно высеченная из камня. Ни движения, ни звука – только взгляд в никуда и пальцы на карандаше, белеющие от напряжения.
Роман, как и всегда, сидел за последней партой через проход от неё, у окна. Но сегодня он выглядел… иначе – неподвижным, будто статуя. Не просто грустным или подавленным – отсутствующим. Будто телесная оболочка сидела здесь, в классе, а её обладатель находился где-то далеко-далеко.
Взгляд – ещё более отрешённый чем обычно; глаза смотрели сквозь пространство – не в окно, не на учительницу, а в невидимую точку. Темные круги под глазами делали взгляд запавшим, чужим. Он сжимал простой карандаш так сильно, что, казалось, вот-вот сломает пополам, но явно не замечал этого. Бледное лицо с заострившимися скулами смотрелось восковой маской. И только едва заметная пульсация жилки на виске выдавала, что он жив.