Тория Кардело – Прядильщица Снов (страница 47)
Аля подняла руку – двойник повторил движение. Коснулась мягких и шелковистых волос, опустила взгляд на своё тело – такое же, как на картине, как в её снах.
Но странное дело – ожидаемая радость не приходила. Вместо восторга от трансформации Алю охватывал необъяснимый, иррациональный страх – как в первый раз, когда она попала на Ткань Снов и металась по дворцовым коридорам, не понимая, где находится.
Она медленно приблизилась к ближайшему зеркалу. Протянула руку и осторожно коснулась холодной поверхности.
– Что мне делать? – тихо спросила она у своего отражения.
К её удивлению, рыжеволосая красавица улыбнулась – отдельно от Али, самостоятельным движением – и протянула руку. Кончики пальцев отражения прошли через поверхность зеркала, как сквозь воду, и зависли в воздухе перед Алей.
– Ты уже знаешь, что делать, – голос двойника странно напоминал голос самой Али, но звучал более глубоко, мелодично и при этом менее человечно. – Ты уже согласилась стать идеальной версией себя. Теперь осталось лишь завершить процесс и нашу сделку.
Аля замерла, не в силах выразить свои эмоции: страх и восхищение, сомнение и надежду, тоску по неслучившемуся и горечь от несбывшегося.
– Какой ценой? – спросила она, не отводя взгляда от протянутой руки.
– Ты и сама знаешь, – ответило отражение с мягкой улыбкой. – Ты всегда знала.
– А мои… воспоминания? – Аля сглотнула комок в горле. – Если я решу навсегда остаться на Ткани Снов и перевоплотиться в реальном мире… Что будет с моими воспоминаниями? С тем, кем я была?
Отражение склонило голову набок:
– Когда мы окончательно станем единым целым, останутся лучшие воспоминания. Боль прошлого растворится, как туман под лучами восходящего солнца. Только подумай – никаких страданий, никакого отвращения к себе, никакой борьбы с собственным телом. Только свобода, красота и любовь.
– Я… – Аля хотела сказать что-то ещё, но слова застряли в горле.
Ей казалось, что она разговаривает сама с собой – будто часть её сознания отделилась и приняла самостоятельную форму. Или это было нечто иное – сущность с Ткани Снов, пытающаяся заманить её, поглотить, заменить собой?
Аля не знала ответа. Она смотрела в слишком знакомые, но при этом абсолютно чужие зелёные глаза двойника, светящиеся потусторонним внутренним огнём, и чувствовала, как разум разрывается между желанием вновь принять протянутую руку и инстинктивным стремлением отшатнуться, убежать.
Но прежде, чем она успела решиться, мир вокруг снова задрожал, поплыл и растворился.
Аля открыла глаза в кабинете Агаты. Она по-прежнему сидела в кресле, слушая музыку Шопена, а свечи вокруг горели слишком ровным, неестественным пламенем.
Но что-то в ней изменилось. Её охватывало необычайное спокойствие и решимость, словно она действительно нашла ответ на главный вопрос и точно знала, что делать.
Агата сидела рядом, внимательно изучая её лицо.
– Вы поняли то, что увидели? – спросила она тихо.
– Да, – Аля медленно выпрямилась в кресле. На миг даже собственный голос показался чужим, словно говорил кто-то другой. – Мне кажется, я всё поняла.
– Что-то не так? – Агата заметила её замешательство.
– Нет, просто… – Аля покачала головой. – У меня странное чувство. Словно за меня говорит кто-то другой. Но мне так… спокойно. Легко. Как не было уже очень давно.
Агата кивнула:
– Это хорошо. Это значит, что вы на правильном пути.
***
После центра «Зазеркалье» Аля не сразу направилась домой. Вместо этого она пошла через парк – старый, заброшенный парк с высокими облетевшими тополями на фоне серого октябрьского неба. Зимнеградск никогда не был красивым городом. Но сейчас, идя по знакомым с детства улочкам, Аля вдруг увидела его в ином свете, почти как десять лет назад.
Вот старая детская площадка, где она качалась на качелях, когда ей было пять. Бабушка стояла рядом, подстраховывая, хотя Аля уверяла, что справится сама.
«Выше, бабуля, выше!» – кричала она, и бабушка смеялась, а морщинки лучиками разбегались от её глаз.
Вот магазин «Книги», где бабушка покупала ей сказки. Внутри всегда пахло бумагой и типографской краской. Маленькая Алечка выбирала самые красочные, с иллюстрациями, а потом они с бабушкой шли в соседнюю кафешку есть вишнёвые эклеры и пить какао.
Почему-то сейчас, после сеанса с Агатой, эти воспоминания нахлынули с новой силой. Словно часть Али, заглушенная отчаянием и ненавистью к себе, внезапно пробудилась и напомнила, что когда-то Зимнеградск был не чужим, а родным местом. Местом, где она была счастлива – пусть недолго, пусть в раннем детстве, но всё же счастлива. Более того, именно там она впервые познала, что такое счастье, светлое, невинное, беззаботное детское счастье.
И странная мысль вдруг пронзила её: готова ли она потерять эти воспоминания? Исчезнуть из мироздания ради Ткани Снов и Ноктюрна? Отдать своё место в этом мире кому-то, кто никогда не качался на этих качелях, не слушал бабушкины сказки, не рисовал смешных картинок на заборе детского сада?
Она не знала ответа. Но эти мысли продолжали крутиться в голове, пока она шла домой по засыпанным иссушенными листьями улицам.
***
Дома было тихо. Родители ещё не пришли с работы – только Рыжик встретил Алю тихим мяуканьем, требуя ласки и еды. Аля сбросила школьный рюкзак и накормила кота, а затем взяла питомца на руки и прошлась по квартире.
Рыжик тихо мурлыкал, прижимаясь к её груди. Аля гладила его, а сама рассматривала дорогие сердцу мелочи – старые фотографии в рамках, самодельные сувениры, книги с её пометками на полях.
Вот рамка с фотографией из летнего лагеря – она в десять лет, ещё не познавшая всей боли, улыбалась и держала охапку полевых цветов. Вот плюшевая обезьянка, сопровождавшая её на жизненном пути еще с раннего детства. Вот старая копилка в виде смешного толстого кота, куда она в детстве складывала все подарочные деньги.
Маленькие кусочки её жизни, её личности. Того, что делало Алю Кострову собой.
В дальнем углу полки что-то блеснуло. Аля подошла ближе, отодвинула книги и достала маленькую деревянную шкатулку, инкрустированную перламутром. Бабушкин подарок на шестой день рождения.
Аккуратно открыла крышку. Внутри лежало несколько детских браслетиков из разноцветных бусин, пара значков из коллекции отца и маленькое круглое зеркальце в серебряной оправе.
Аля взяла зеркальце, повертела в руках. Бабушка говорила, что оно волшебное – если посмотреть в него в полнолунье и загадать желание, оно исполнится. Конечно, это была всего лишь сказка. Но Аля всё равно хранила эту память.
Она поднесла его к лицу и взглянула на своё отражение.
Пухлые щёки. Слишком крупный нос. Тусклые рыжие волосы. Бледные губы. Круги под глазами от недосыпа. Россыпь веснушек, которые она всегда пыталась скрыть.
И снова, как тысячи раз до этого, ей стало физически больно от вида собственного лица. Боль поднялась откуда-то из глубины живота, сжала горло, заставила сердце биться чаще.
Уродина.
Аля положила вещицу и быстро вышла в коридор, где висело большое настенное зеркало. Уставилась на своё отражение – теперь во весь рост. На неё смотрело отвратительное, бесформенное тело, с выпирающим животом, с толстыми бёдрами, рыхлыми плечами, тщетно скрытыми за мешковатой одеждой…
И вдруг ей почудилось, что из зеркала за ней следит кто-то ещё – не она, а… нечто другое. Что-то злобное, нечеловеческое.
– Уродина! – прошипело отражение. – Никому не нужная уродина!
Аля отшатнулась от зеркала, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Показалось? Или зеркало действительно заговорило с ней? Она провела ладонью по холодной поверхности стекла, словно пытаясь стереть увиденное, но отражение осталось неизменным – её собственное лицо, искаженное страхом и отвращением.
Она моргнула несколько раз, и наваждение рассеялось. В зеркале снова осталась просто она – обычная Аля Кострова, с опущенными плечами и потухшим взглядом.
В горле пересохло. Внезапно ей захотелось проверить свой вес. Не просто захотелось – она почувствовала настойчивую, почти болезненную потребность в этом. Диета, которую она соблюдала последние три недели, наверняка принесла хоть какие-то результаты. Каждая минута борьбы с желанием съесть что-нибудь сладкое, каждое мучительное упражнение – всё это должно было иметь смысл. Хоть какой-то луч надежды в бесконечной тьме.
Она медленно прошла в ванную, стараясь не смотреть в зеркало и на кафельные плитки под ногами. Достала из-под раковины электронные весы, которые обычно прятала от родителей. Мать всегда говорила, что «навязчивое взвешивание – первый признак психического расстройства», но Аля знала, что та просто не понимает. Не понимает, как это – жить в ненавистном теле.
Она сняла одежду, оставшись в одном белье – простом, хлопковом, без кружев и украшений. Глубоко вдохнула, закрыла глаза и шагнула на весы. Знакомое гудение электроники – весы зловеще мигали, готовясь вынести приговор. Аля считала про себя: один, два, три… выдох.
Открыла глаза.
На маленьком цифровом дисплее светились цифры, от вида которых всё внутри похолодело.
На четыре килограмма больше, чем три недели назад, когда она начала диету.