Тори Телфер – Леди-убийцы. Их ужасающие преступления и шокирующие приговоры (страница 32)

Пока читаешь материалы судебного разбирательства, создается ощущение, что дети были словно чистые листы. Месяцы пыток их «стерли» до нуля. После спасения самые тяжелые из них весили не более тридцати килограммов. «Жертва ли он? Разумеется, – писала Колетт о единственном в этой компании мальчике, тринадцатилетнем Дриссе, который на трибуне свидетеля задыхался и дрожал как осиновый лист. – Однако жертва без памяти. Он позабыл темницу, вшей, зуд, голод и пытки».

Было совершенно очевидно: Мулай презирает этих юных свидетелей, когда-то работавших на нее.

Колетт внимательно наблюдала и заметила: Мулай совершенно не тяготило чувство вины за то, как она с ними обошлась. Для женщины насилие было естественной частью знакомого ей мира. Только так можно управлять борделем. «Какими словами или образами можно объяснить Оум эль-Хассен, что именно мы подразумеваем под жестокостью? И как могла эта женщина, обвиняемая в убийствах и пытках, убежденно твердить о собственной невиновности?» – вопрошала Колетт. Судя по всему, Мулай полагала, будто проститутки, появляясь на публике, должны знать свое место. Ее до глубины души потрясли дрожь и стенания бывших постоялиц. «Поручите эту визжащую девицу Оум эль-Хассен, и уж она-то сможет воспитать ее надлежащим образом, – писала Колетт, пытаясь представить мысли Мулай. – Методика включает пытки, голодание и периодическую изоляцию».

Поведение Мулай свидетельствует о том, что она до безумия серьезно относилась к соблюдению правил. При этом не каких-нибудь, а французских. Она прилежно сообщила о восстании, как малолетняя ябеда. Она подслушивала разговоры работниц и следила, чтобы те следовали простым инструкциям: удовлетворять клиентов и не пытаться сбежать. Но упование на правила обрекало ее на неудачу, поскольку игра, в которую она играла, была жульнической.

Исследовательница Марния Лазрег пишет: «Колониальные взгляды на проституцию отличались не только преднамеренным пренебрежением тем фактом, что колониализм способствует процветанию, а в иных случаях даже прямо поощряет эту деятельность, но и постоянным стремлением объявить проституцию признаком низких моральных стандартов среди местного населения». Да, французские солдаты какое-то время обеспечивали Мулай деньгами, однако никогда бы не признали ее полностью своей. Она была слишком грязной.

С чем связана эта одержимость правилами? Неужели Мулай искренне верила в систему колониализма? Или ее преданность была холодной и расчетливой? Ну, знаете, как ставка на победителя. Кажется, она поставила на французов, руководствуясь дальновидными соображениями: она поможет им сейчас, а потом они помогут ей. Но какая все-таки рискованная затея – рассчитывать на лояльность нации-колонизатора.

Всю жизнь положение Мулай поносили как сверху, так и снизу. Она была колонизирована и в то же время являлась колонизатором. В 1933 году, через несколько лет после того, как Мулай предупредила своих французов о восстании, один журналист сетовал на положение среднестатистической марокканской женщины, «застрявшей в средневековой рутине» и, «не умея ни читать, ни писать, сидевшей взаперти в своем доме». Сравните это с историей Мулай. Она не сидела взаперти. Она сама была тюремщицей. Она получила свободу от дома, но приняла – слишком безоговорочно – иную систему угнетения. Хотя сама не попала в это «неясное и страшное число» мертвых девушек, женщина все-таки внесла свой вклад в это число.

В экономике плоти, где все живут друг за счет друга, невольно возникает жуткий вопрос: неужели жизнь относительной свободы (Мулай) можно купить только за счет жизни кого-то другого (Шерифа)? В таком случае насилие кажется неизбежным в математическом смысле: устрашающее уравнивание сил.

Несколько человек дали показания по поводу характера Мулай, или, если точнее, степени ее благопристойности. И это отлично работало в ее пользу. Если бы она была приличной женщиной и хозяйкой приличного дома, разве ее осмелились бы хулить? Ведь приличную женщину никто не станет казнить, разве нет? Самое жестокое разочарование Мулай испытала, когда поняла: никто из любимых офицеров не пришел высказаться в ее защиту. Некоторых вызывали в суд, но ни один из бывших клиентов или любовников не торопился рассказать, какая она хорошая и как для них важна. Вполне возможно, это было величайшее предательство в ее жизни, и, осознав это, она зарыдала в свой белый шелковый платок.

Белые шелка

На протяжении всего судебного процесса Мулай критиковали в прессе. Все обсуждали жестокое увядание ее красоты, подчеркивая, что раньше она была красивой, талантливой и популярной, а теперь злоба разъедала ее изнутри и «некогда эффектная» куртизанка совсем испортилась. Выдвигались даже предположения, что упадок красоты связан со все растущей жестокостью. «Утратив очарование, она открыла публичный дом», – несколько надменно заявляли в газете «Ошкош Дейли Нортвестерн».

Наиболее полное представление о внутреннем мире Мулай дает холодный, но прекрасно написанный репортаж Колетт. Только нужно помнить: хотя она много часов просидела рядом с убийцей и наблюдала за сложной игрой эмоций в ее глазах, это все равно лишь личные предположения.

Рассказывая об этом деле, Колетт выдвигает гипотезу в отношении жестокости Мулай. Она заявляет: Мулай видела в жестокости что-то вроде обряда посвящения для молодых красивых женщин, вставших на пути у мужчин. «То, что мы называем жестокостью, для нее с самого детства было обычным кровавым и радостным течением жизни: побои; веревка, стянувшая тонкие запястья; агрессивные мужские объятия; страсть к… нашим первым французским военным, – писала Колетт. – Все, что убивает, ранит, лишает сил, неутомимая авантюристка испытала на себе».

Мир, в котором жила Мулай, дал ей понять: женщины – это «создания, которые, строго говоря, не имеют никакой ценности». Она хорошо усвоила данную мысль и обращалась с работницами в полном соответствии с ней. «Откуда она должна была узнать о том, что у издевательства над женщинами… есть предел?» – размышляла Колетт. Свою жестокость она, возможно, взрастила благодаря французским солдатам, которые вышагивали по ее улицам и платили за то, чтобы провести ночь с североафриканскими девочками.

Но французы все-таки отдали должное ее преданности: она смогла избежать гильотины и была приговорена всего к пятнадцати годам тюремного заключения. (Мохаммед и вовсе отделался десятью.) Когда история долетела до Соединенных Штатов Америки, ее раздули до немыслимых масштабов: число приписываемых преступнице жертв колебалось в районе сотни. По крайней мере в одной газете утверждалось, что ее все-таки казнили на гильотине. Та же газета сообщала: на казни присутствовал ее любимый поклонник, который «утирал платком слезы».

Все эти ложные сведения лишь усиливали флер загадочности и экзотичности вокруг Мулай. Даже Колетт не смогла удержаться и сравнила судебный процесс со сказками из «Тысячи и одной ночи». По сей день Марокко предстает в воображении Запада коварной и диковинной страной. Описания Феса не особенно изменились с тех пор, как по его улицам бродила с широко раскрытыми глазами Колетт – истинное дитя своей колонизаторской родины. (В 2007 году газета «Нью-Йорк Таймс» рассказывала о Фесе, затаив дыхание от изумления. Автор статьи писал, что «окутанные тайной фигуры и заброшенные переулки кажутся непостижимыми, но в то же время не лишены волшебного очарования».) Рассказывая историю Мулай, западные СМИ неизменно обращались к культу экзотической женщины, действующей на фоне очень сильной, мужественной и очень европейской армии. Сюда отлично вписывались живописные детали вроде гашишного дыма, гибких танцовщиц и обжигающе горячего мятного чая. В конце концов, кем была Мулай для «Ошкош Дейли Нортвестерн», если не «окутанной тайной фигурой» из сказки?

Однако настоящая загадка Мулай никак не связана с ее экзотичностью.

Мы никогда не раскроем тайны ее мотивов. Кого она рассчитывала удовлетворить, убивая? Клиентов? Собственные темные желания? Французов? И почему? Мы можем только догадываться о силах, побудивших ее принять пулю в руку ради спасения офицеров оккупационной армии. Мы не знаем, что произошло между Мулай и ее возлюбленным, французским полковником. Можно лишь предположить, что она чувствовала себя сломанной и брошенной, что ее преследовали воспоминания о золотых днях жизни, когда она была прекрасна и все солдаты желали ей обладать. Однако в предположениях мы можем опереться лишь на образ Мулай в зале суда, когда она рыдала в белые шелка в окружении собственных орудий пыток.

Так, Мулай посадили в тюрьму, и весь мир гадал, почему она избежала смертной казни. Кто-то подозревал, что она знала куда больше, чем можно предположить (может, была посвящена в какую-то серьезную политическую тайну?). Кто-то полагал, что у нее все еще были друзья в высших кругах, которые могли отомстить французам, если бы те ее казнили. Но помилование ей никто не обеспечил, поэтому женщина отправилась отбывать наказание в тюрьму, и больше о ней никто не слышал. Во всяком случае, в «приличном» обществе.

Может, за ней в конце концов явился полковник, разрушил стены тюрьмы и вызволил ее из заточения на теплый ночной воздух. Если же этого не случилось, Мулай вышла из тюрьмы по окончании срока и во второй раз ушла в подполье, исчезнув во мраке мира, который ее породил и уничтожил.