Tony Sart – Ведун (страница 31)
Один из них – видимо, главный – долго втягивал воздух, нюхал, водил лобастой башкой по сторонам, явно в смятении. Что-то коротко гавкнул своим. Или все же сказал? Но не успел он двинуть лошадь вперед, как у края тропки, где она уже скрывалась между пары елок, возник…
Храбрятя!
Стоял, с ленцой скособочась, разглядывал степняков.
– Эй, собачка! – с издевкой брякнул старикан, смешно поморщив шелушащийся нос. – Нюх потерял? Ну, что смотришь, отец, ловить-то будешь?
И Храбрятя, будто полностью утратив интерес к происходящему, с упоением полез ковырять пальцем в ухе.
Видать, что-то важное искал.
Я не знаю, понимают ли псоглавцы нашу речь, но то ли слова, то ли просто появление старичка привели кочевников в ярость. Главный несколько раз что-то обрывисто гавкнул, выхватил саблю из ножен (при этом чуть не отрубив мне пару веток) и рванул с места. Кони взрыли копытами влажную землю, ломанули вперед, толкая крупами друг друга. И помчали…
Но как-то вяло, неуклюже.
До Храбряти было не больше десяти саженей, но проезжали их степняки так долго, что хитрый старикан успел доковырять в ухе, рассмотреть результат, разочарованно прицокнуть и, вразвалку развернувшись, исчезнуть в лесных закоулках.
И только теперь невидимый кисель схлынул, и разъезд псоглавцев вломился следом в чащу.
Через мгновенье тропка, порядочно вытоптанная, опустела.
Мы шли через лес, следуя указаниям лешего, в надежде скоро выбраться к телегам. Не для того, чтобы проверить остатки груза, – надо было упокоить своих да почести воздать. Правильный обряд – истинный путь к ягам. Да и оставить мертвеца в поле не к добру. Ырка не уродится, конечно, но вот какой-нибудь встречник или иной вредный дух вполне себе.
Шли молча, потрясенно. Даже я, ведун, мягко говоря, ошалел от такого оборота, а уж что говорить про простых селян.
Уходили с благодарностями, крепко обещали помнить такую доброту леса, мужики клялись при каждом своем пути мимо обязательно почитать лешего, гостинцы привозить. Искренне кланялись за спасение. И только Прозя тихо спросил то, что злой змеей клубком засело у всех на душе:
– А они, псы, не вернутся?
Скрипнули коряги, застучал где-то дробно дятел, залилась песней пичуга – засмеялся лес:
– Если попутник взялся за дело, не вернутся. К вам так точно. А там уже как разгуляется малец. Захочет – через три дня выползут псы злые да голодные от дальней окраины леса, а захочет… – Ухнул в чаще филин, налетел резкий порыв холодного ветра, чуждый в жаркий день. – Захочет, и никто не выйдет.
Спас нас леший от зла степняков, от гибели. Уходили мы из спасительной чащи с благодарностью в сердцах.
Топая по широкой тропе (леший и тут расстарался – все кусты да колючки будто расступались, корни из-под ног уходили), я не сразу заметил, что рядом со мной вышагивает гигантский мухомор. Точнее, это с высоты своего роста я видел только шляпку гриба, но под ней, несомненно, был мальчишка.
Попутник.
– Хитро ты их, – шепнул я мальцу, чтобы не потревожить и так изрядно обалдевших путников. – Обернулся в Храбрятю, даже говорил, как он.
– Пф-ф, делов-то, – явно польщенный моими словами, «мухомор» махнул неопределенно хворостинкой в руке. – Эти дня четыре гнаться будут за стариком. Я и не такое могу! Помнится, лет триста назад забрели в наши чащи с десяток болванов заезжих… не, девять. Да, как сейчас помню, девять. Наглые, что твой порось. Хамить начали, в лесу безобразничать. И такое нас веселье с батей взяло, что мы им морок наслали один на всех. Соорудили общее видение. Честно тебе скажу, я тогда крепко соком березовым баловался, не разбавлял, поэтому такой дичи насочинял. В общем, намороковали им, что они идут побороть зло великое, а для этого надо перстень кинуть в недра земные, в лаву. Перстень, представляешь? А обратно на орлах! Ха-ха! Так и сгинули они в видениях, плутая вокруг березы…
Малец, который уже вовсю резвился, все же привлек внимание моих спутников, и теперь они с тихим почтением косились через плечи.
Я улыбнулся браваде малыша (хотя какой малыш, если несколько веков назад уже развлекался так). Но все же решил спросить о другом:
– Скажи, а второй разъезд псоглавцев куда делся?
Попутник глянул на меня из-под шапки-грибочка, прищурился:
– А то тебе, ведун, знать не обязательно.
На миг слетела личина веселого ребенка, проступило что-то древнее, мудрое, мощное. Моргнул, пропало. Вновь передо мной щербатая ухмылка, растопыренные уши и вздернутый нос.
Когда наши уже шли по вечернему полю к телегам, я на секунду задержался, повернулся на границе леса. Не спросил, сказал:
– Вы могли и не помогать.
– Могли, – кивнул попутник и вновь полез в ухо. – А могли и помочь. Повезло, значит, вам. Добрые мы сегодня, да, батя?
Качнул ветвями громадный старый дуб у самого края леса, подмигнул мне странный малец.
И исчез.
Как не было.
Я невольно тронул ведунское очелье, улыбнулся своим мыслям и заспешил на подмогу обозникам.
А через несколько дней мы добрались до Желявьих степей. Не знал я еще, что ждет меня осада Кертсы, черный покос и хороший ножик в подарок.
Но это уже совсем другая история.
Чернокнижник
Шум корчмы, полной в этот вечерний час, обволакивал.
Честно сказать, люблю я такие места. Приютившиеся ли у торговых дорог, развалившиеся ли сытым котом меж подворий городищ иль хищно мерцающие дробящимся светом среди темной чащи. Питейные, корчмы, бражные дома. Не за хмель люблю, конечно, а за людскую суету, пустую болтовню, споры важные.
Полюбился мне этот гул, надо сказать, давно. Чуть не с тех пор, когда я, только покинув капище, попал в свою первую корчму. Стоял молодым дурнем в дверях, разинув рот. Само собой, у нас тоже были свои вечерние ведунские посиделки для отдохновения, но все лица были знакомы, повадки известны, речи понятны. А здесь же, в странствиях, я купался в череде лиц, жизней, эмоций. Мне нравилось быть если не участником, то хотя бы свидетелем чьих-то деяний и помыслов. Жизни, манящей своей обыденностью.
В такие моменты, сидя за столом очередной корчмы, я прекрасно понимал тех из ведунов, кто оставил промысел, осел в какой-нибудь деревушке или граде, передав скитания другим.
Что таить, и я порой в тяжкие моменты, замерзая где-нибудь в ночной чаще или же продираясь через топкие болота, помышлял о таком пути. Найти любаву, обзавестись хозяйством да трудом жить, порой помогать местным уживаться с нечистью. Каждый раз помышлял, но откладывал за пазуху эту мысль. На потом.
Потом, я знал, не наступит никогда.
Но лишь одна возможность таких мечтаний грела даже в самые лютые холода и ветра.
Я махнул хозяину, жестом прося поднести еще кувшинчик, а сам продолжил разглядывать посетителей да подслушивать.
Рядом со мной вяло переговаривались несколько ремесленников. Как я успел понять из их беседы, два кожемяки и дегтекур. Сидели они уже порядком, пили тоже, а потому разговор давно скакал с одной темы на другую. От кумовства в дружине князя Пелеги до драки местных плевальщиков. Сейчас болтовня плавно, соразмерно выпитому перетекала в мистическое русло.
– А я тебе говорю, Ляша, что не брешут люди, – бубнил один из кожемяк, массивный дядька с тяжелым, нависшим над маленькими глазками лбом и куцей, навечно измазанной выкраской бородищей. – Как есть тебе говорю. В том селе поголовно все повымерло, даже куры и мыши! Ни одной живой души! Говорят, что лихоманки бушевали, а кто говорит, что и лихо самолично явилось.
– Ага, – хохотнул тот, кого звали Ляшей, длинный и сутулый дегтекур с изрядной проплешиной. – Лихо само явилось и тебе доложилось. Сам посуди, Путя, коль в той деревне никого не осталось, то кто про лихо-то рассказал?
– Тебе, дураку, дослушать бы сначала, а потом уже хайло раззявливать, – обиделся кожемяка. – То ж как было! Село-то все полегло от лихоманок, пойти могло далече – мор большой был бы, – да только явился в те края ведун! Кто говорит, мимо шел, кто говорит, что прямо навстречу горю и двигал. Кто ж их, бесоборцев, разберет. Да только храбрости ему, конечно, не занимать: один в мертвое село пошел.
Кожемяка шумно отхлебнул из чаши, утер рукавом мокрющие усы. Продолжил:
– Так вот. Вошел с закатом и пропал. Ночь не было. День не было. Ну, народ уже помыслил – сгинул ведун. Как есть сгинул.
– Ага, – вновь встрял недоверчивый Ляша. – А народ, значит, на окраине морового села стоял, выжидал ведуна да от хворей лопухами отмахивался.
– Тьфу, чтоб тебе! – вызверился кожемяка. – Ну понятно, что шел ведун через ближайшее селенье, дорогу там к гиблой деревне выспрашивал. Там и сказал, куда да зачем идет. Так вот! Пропал ведун, да и с концами вроде как. Народ в тревоге, созвали старост, думают, может, уже и самим надо ехать к моровому месту, пожечь дома да тела, чтобы зараза в землю да воду не ушла. Дело-то оно важное, да только кто ж добром к лихоманкам в пасть сунется. Спорили, кричали, соломинки тянули. Пока спорили в доме головы деревенского до ночи, туда и ведун пришел. Тихо, незаметно. Присел в уголочке, слушал. А потом…
– Да хватит тебе на ночь брехать, – вдруг оборвал словоохотливого Путю третий мужик, до того сонно клевавший носом. – Уж и лихо помянул, и мор. Не накликай, пустомеля! Давай лучше еще выпьем.