Tony Sart – Дурак. Книга 3 (страница 6)
Чтобы как-то унять нахлынувшую тоску, юноша поворошил тлеющие угли. Пустое, а все дело. В нос ударил запах подпаленной травы и жженого кизяка. Парень поморщился — все никак не мог он привыкнуть к многочисленным терпким ароматам степи. По ту сторону кострища раздалась усмешка.
Парень покосился на сидевшего поодаль Ыгбея и промолчал. Как обычно голый по пояс кочевник, который чуть ли не единственный из всего племени презирал плотные халаты, доспехи или хотя бы рубахи, громко поскреб ногтями грудь и громко отрыгнул.
Почавкал.
Кочевник явно был в добром расположении духа. И дело было не только в обильном и отменно вкусном вареве, что нынче вечером сотворил старик Укх (хотя и это тоже играло немалую роль). Ыгбей был доволен, что благополучно разродились две кобылы в табуне и что старшая дочь, имя которой Отер не мог даже выговорить, вот-вот должна была перебраться в другую арбу. Выходила, значит, замуж. И не за кого-то, а за самого Эгурбея, славного воина племени и лучшего охотника. Да к тому же за красавицу дочку был дан хороший выкуп. Богатые ковры, добрые седла, тугой лук. Хорошо! И в шатер семейный богатство, и породниться с крепким воином большая удача. Гха!
Ыгбей сыто щурился и глядел на юношу. Отер, который уже немного уразумел привычки кочевника, выпрямился и приготовился слушать. Любил порой кривоногий степняк засидеться у костра, поговорить о пустом.
Вот и сейчас он слегка откинулся спиной на колесо стоящей прямо тут арбы и начал негромко:
— Вы, урус ллэ, почему злые? Потому что ваш караван всегда стоит. Кругом одно и то же. Та же вода, та же трава, небо то же. Тоска, да! Вы потому и идете чинить беду. Себе ли, соседу, не важно. Потому как на месте стоите. А дух он воли просит. Вот у Хатлы — каждое утро новая степь. Нет стен, нет границ. Только ветер и солнце. Потому и любим мы жизнь, гха!
Отер молчал.
Он знал, что надо просто слушать. Почему-то Ыгбей был твердо убежден, что степняки все сплошь счастливые и добрые, а урусы, как звались тут жители Руси, кровожадные варвары. Притом не смущала кочевника ни постоянная грызня и сражения меж племен, ни многочисленные набеги самих степняков на граничные остроги. Однажды Отер даже попытался возразить, но степняк лишь громко засмеялся, а на следующий вечер оставил парня без еды. Чтобы, значит, неповадно было перечить хозяину. Юноша уяснил и с тех пор лишь внимал.
— Тучны стада, сильны ветра родной степи, — нараспев протянул Ыгбей и ненадолго замолк, вслушиваясь в затухающую далекую песню. — Оттого и поем мы, потому как счастьем полны, да! А урус ллэ только молчат и таят злобу. Вот как ты сейчас!
Он ткнул пальцем в сторону парня и захохотал.
— Послушной женой будет дочка, — вдруг мгновенно, словно в седло вскочил, поменял тему степняк. — Много сильных воинов родит славному Эгурбею. Придет ко мне Эгурбей и скажет: «Ыгбей, а пошли со мной в набег на урус ллэ!» И пойду! Да?
Он вновь засмеялся, явно подначивая Отера. После махнул рукой и с ленцой добавил:
— Не злись, урус, зло сердце сжирает, как пожар степь, ведь…
Внезапный протяжный то ли вой, то ли крик разнесся в черной ночи.
Молодец не сдержался, дрогнул. Рука невольно легла на пояс в поисках меча. Дернулись пальцы, разжались, не найдя заветной шершавой рукояти.
Вой вновь повторился.
Знакомый с детства, привычный, но неизменно страшный.
Крик вернувшегося. Крик злобы и боли того, кто не нашел путь в Лес.
Где-то в ночи выл мертвец.
Ыгбей же так и оставался спокойным, даже не дернулся. Лишь наблюдал за напрягшимся рабом и скалил крепкие зубы.
— Никак не обвыкну, — зачем-то пробормотал парень, устыдившись.
— Вот потому мы и великие Хатлы! — кочевник гордо стукнул себя кулаком в грудь. — А вы урус ллэ! Да! Блуждающий хтхэ на шесте. Ему оттуда никуда не деться. Караван спокоен, дети спят, женщины спят. Хтхэ повоет ночь, две повоет, а потом дурной дух уйдет прочь, растворится в ночи. Вот тогда покойника оставим в степи, чтобы земля его приняла. Гха!
И вновь во мраке раздался протяжный крик.
Молодец припомнил, как на второй день своего поселения в шатре Ыгбея Отер все же выяснил, что за многочисленные высокие жерди торчали почти у каждой арбы. Длинные, не меньше пяти-шести саженей, высились они частоколом, тянулись к небу. Поначалу юноша подумал, что это не более чем насадки под яркие тряпки или стяги, на которые падки были, кажется, все без исключения степняки, однако очень скоро он приметил, что к некоторым из них было что-то примотано.
Каков же был его ужас, когда смог разглядеть он, что к шестам были крепко привязаны… люди. С перепугу Отеру даже привиделось, будто были они живые. Содрогались в муках, дергались. И лишь позже понял, что все это были мертвецы. А дергались лишь от ветра и тряски. Хотя…
Решился тогда юноша, спросил у Ыгбея про то на очередном постое. На удивление, веселый кочевник не высмеял парня, не отходил плеткой. Усадил рядом, ткнул на один из торчавших шестов и сказал:
— Давно Вечная Кобыла не забирает за край вольных Хатлы. Прогневалось небо на всех сынов степей. И на урусов прогневалось. Умирает человек, а не уходит, становится заместо этого блуждающим хтхэ. Злым духом. Крови хочет, жизни хочет. — Он помолчал и продолжил: — Однако не навечно хтхэ в мертвеце сидит, быстро иссыхает он без зла причиненного. Потому и догадались сыны степей привязывать ушедшего к высокому столбу. Чтобы в степи блуждающего хтхэ не оставлять, чтобы себя и других уберечь. Повисит хтхэ на шесте, повоет. Кто одну ночь, кто три. А там и упокоится. Уйдет дух из тела.
Слушал тогда Отер кочевника, глядел на ворочавшегося на шесте мертвеца и мотал на ус. Выходит, степняки дикие свои способы вывели, как с вернувшейся нежитью бороться. И впрямь, все время в пути, ни дня без движения, нет времени сиднем сидеть, ждать по ночам трупаря да рубить его. А вот привязать да за собой возить — самое то. Выходило, что колья те, что в небо топорщились у каждой арбы, были чем-то вроде семейных, родовых упокоителей.
Вот тебе и кочевники, подумал тогда парень.
Хитро.
Вдалеке, словно вспугнутая завыванием мертвяка, стихла песня.
Ыгбей поковырял в зубах ногтем и вдруг сказал:
— Помню, как отец мой на шесте кричал в первую ночь после ухода… Я, урус ллэ, ничего не боюсь. Ни сабли псоглавца, ни стрелы, ни копья ваших витязей ллэ. А тогда, раб, в ту ночь, я словно ребенок малый забился под арбу. Уши заткнул, голову шапкой меховой укрыл, лежал дрожал и все хотел лишь одного — чтобы перестал старый Ыгбей-Балтур, отец родной, кричать. Чудилось мне, будто меня он звал, да!
Кочевник умолк так же внезапно, как и заговорил. Нахмурился. Видать, устыдился мимолетной слабости своей. Резко поднялся на ноги и бросил скупо:
— Спать, да! Сонный раб — слабый раб. Гха!
Он в один прыжок забрался на верхотуру повозки и скрылся под пологом юрты.
Отер остался сидеть возле почти что истлевших углей и напряженно вслушивался в завывания неунимавшейся нежити. Где-то там, во мраке, привязанный к одному из шестов, бесновался свежий покойник.
Еще вчера чей-то сын, муж, отец.
Рука, словно живя своей жизнью, все искала что-то у пояса.
К утру в голове парня созрел план.
Лист Ведающих: Хтхэ
Хтхэ, как и любая другая нежить, вид имеют страшный да дикий. Походят они на мертвеца, в чье тело вернулся дух растревоженный и движет им теперь жажда вернуть себе былое. Оттого и бросаются они на людей, хотят испить крови теплой, вкусить плоти. Думают, что таким страшным способом могут влить в себя хоть частицу вожделенной жизни. Хотят на миг обрести ее.
Где хоть раз умер человек, там может появиться хтхэ. Степняки обычно привязывают свежих покойников к шестам, которые возят с собой с постоя на постой, пока мертвец совсем не «иссякнет», однако ж коль доведется убить чужака аль наткнуться на труп, то такой шест оставляют они в степи, вонзив его в землю. Своей нежити-родичей хватает, нечего еще приблуд возить за караваном.
Как и любая другая нежить, хтхэ кровожадны и жестоки. С ними нельзя найти уговор, нельзя задобрить аль обхитрить, как другого небыльника. Движет ими только жажда крови и плоти живой.
Не только земли Руси Сказочной терзают после раскола неупокоенные мертвяки. Страдают от этой напасти и многочисленные племена кочевников, что обитаются в Ржавой Степи. Уж неведомо, куда по их укладу отправляются души умерших, да только и они не находят туда дороги.
Степняки выбрали свои способы борения с нежитью, что обращается из тел почивших людей. Заместо того, чтобы каждый раз рубить и кромсать мертвяков, они крепко-накрепко привязывают свежих покойников к высоким шестам. Два-три дня хватает, чтобы мятежных дух, что не нашел входа в Лес, достаточно ослаб, чтобы его можно было легко изгнать.
2. Сказ про волосы в пятке, собачьи головы да ножик заветный (часть 1)
Текла невольничья жизнь Отромунда размеренно и одинаково. Днем заботы да указания хозяина, а по вечерам общее харчевание да разговоры у костров. И лишь по ночам, до того, как удавалось забыться тревожным сном, подолгу глядел юноша в черноту неба, усыпанную частыми искрами звезд, и все думал, думал. Все больше, конечно, о прошлых бедах да ошибках, но нет-нет, да и мелькала в голове мыслишка о побеге. Уж больно не улыбалось ему, вольной душе, провести остаток дней на побегушках у Ыгбея.