Tony Sart – Дурак. Книга 3 (страница 38)

Бирюк брел к слегка покачивающемуся мосту как привязанный, тяжело переставляя ноги и все бубня что-то под нос. Шуршали под сапогами камушки, плыл туман и еле слышно выла черная пропасть. Словно страшный провал и сам не мог поверить, что кому-то удалось сыскать путь-дорогу, перехитрить его…

Позади, у самой кромки чащи, остался лишь колдун. Он перестал спорить сам с собой и теперь воззрился на идущих прочь пристальным и острым взглядом. На угловатом узком лице его расплывалась хищная улыбка, и уродливый шрам сжимался, начиная походить на готовящуюся к броску змею.

Из-под черных лохмотьев показались узкие ладони, потерлись друг об друга, шурша жесткой огрубевшей кожей, голова его запрокинулась, обнажив темную, грязную шею, тощую и кривую. Запрыгал вверх-вниз кадык…

От страшного хохота, что раскатился над пропастью, содрогнулось даже Пограничье. Отпрянул в стороны туман, заскрежетали жалобно камни, ухнули испуганно корявые деревья, и даже небо — серое, безучастное ко всему небо — будто подпрыгнуло. Словно желало оказаться как можно дальше от безумца.

Замер на полушаге дядька, вжал невольно голову в плечи и крепче стиснул копье.

Вздрогнул призрак княжны, дернулся.

Остановился и Отер, обернулся нехотя.

На берегу, запрокинув лицо и раскинув в сторону руки, хохотал Ханур. Дряхлые лохмотья, свисающие с него, напоминали крылья старого больного ворона, и чудилось, будто рваные черные перья топорщатся во все стороны.

Колдун смеялся зло и торжествующе, и над этим жутким весельем возносился его голос. Это было невозможно, но это было.

— Что, одноглазая, играла да заигралась? — носилось над пропастью, и от каждого слова мир вокруг все больше содрогался. — Хотела собственную оплошность исправить, проторить сызнова тропинки в Лес да как встарь все воротить? А самой никак!

Ханур потрясал узкими руками, все больше и больше походившими на когтистые птичьи лапы. Сам он весь вдруг стал казаться еще более сухим и щуплым. Кожа на его и без того угловатом и изможденном лице вдруг пошла серыми пятнами, лопнула на скулах, обнажая мерзкие нарывы. Волосы колдуна подернулись молочной дымкой, и Отеру на миг показалось, что урод больше не стоит, а слегка парит, что грязные полы его хламиды метут холодный камень, будто черные языки.

— Даже тебе, одноглазая, закрыто Пограничье! — В голосе над пропастью промелькнула злая насмешка, раскатилась во все стороны, ухнула во тьму провала. — Оттого и загребаешь жар чужими руками, играешь куклами да шлешь сюда. Потому как самой — никак!

Отер, Избава и дядька в немом ужасе взирали на безумца, не в силах оторваться. А колдун вдруг перестал хохотать, опустил голову и устремил вперед невидящий взгляд. Страшная улыбка, казалось, навечно застыла на его лице, и выглядело оно оттого как жуткая маска, какие любят вырезать из коры племена за Большим Камнем.

Льдом сковало все от холодного шепота, что шел теперь отовсюду. Он множился, превращался в многоголосье, окружал и обволакивал:

— Я! Я лучше сделаю! Зачем мне ползти туда, обратно к трону унылому, мертвецом безвольным там лежать, когда я сюда могу власть притащить. Насмешка Мары — обладать невиданной мощью и быть не в силах ею распоряжаться. Так к чему все это! Иначе, иначе будет!

Он властно провел руками, указывая на черный провал из конца в конец:

— Тут, тут была река Смородина, что разделяла берега мира живых и Леса. А нынче пропасть бездонная. Не виден был мост Калинов, дорожка, по которой уходили души… Но твоя кукла сыскала тропинку, сыскала его!

Ханур подался вперед, сгорбился хищной птицей и прошипел хрипло:

— Я же и вовсе берега сведу! Одним целым сделаю!

С этими словами колдун вдруг взметнул вверх руки, и Отер увидел…

От черного силуэта Ханура стали отделяться призрачные фигуры, парить вокруг него. Были они едва различимы и видны чуть ли не хуже духа Избавы, но все же в каждом угадывалось нечто особенное. И вдруг чужая память услужливо распахнула ставни…

…Как завороженный, не в силах пошевелиться от охватившего меня ужаса, я смотрел, как под неспешный плеск голоса на поляну выходят духи. Почти прозрачные фигуры появлялись из марева, просачивались сквозь камни, выходили из-под земли, поднимаясь, будто по ступеням. Они лишь слегка угадывались, словно сотканные из дыма, но при этом я мог различить их одежды, броню, лица. Десятки давно ушедших призраков вставали в большой круг.

Они были очень разные, в диковинных доспехах или же длинных тканых одеяниях, молодые и старые, сутулые и статные, высокие и совсем коротышки. Такие разные, но все же я сразу ощутил и понял, что их объединяло, сковывало незримой, но нерушимой как вечность цепью.

Все они было Кощеями.

Давно ушедшими ли, побежденными ли, отвергнутыми ли владычицей Леса… не важно. Часть их навсегда оставалась здесь, была здесь. От самого сотворения Леса, от самого первого супруга Мары.

Вечность, почти бесконечность, смотрела на меня из десятков водянистых, почти белесых глаз с призрачным огнем на самом дне. Точно таких же, как у старого мертвеца на троне…

— Не может быть… — потрясенно протянул Отер, и ему вторил злой рык дядьки. Только Избава, вдруг вновь ставшая безучастной ко всему, послушно замерла на мостках.

А призраки все являлись и являлись. Было их уже так много, что самого Ханура можно было едва различить в этом дымном мареве, и когда казалось, что конца этому не будет видно, колдун выбросил вперед узкие ладони.

В тот же миг вся орда… Кощеев? Сорвалась с места. Духи широким прибоем разметались вдоль края пропасти, редкой цепью застыли в воздухе и тоже, подобно хозяину, выпростали вперед руки.

И тогда Пограничье сотряслось по-настоящему. От самого основания, где бы оно ни было, до самых глубин бездонной пропасти. И взвыл черный провал, будто от боли невыносимой, и тряхнуло само небо. Камень под ногами заходил ходуном, деревья стали заваливаться, обнажая пласты сухой серой земли и кривые корни, туман теперь не стоял, он кружился вихрем, закручивался в кольца, плясал, как припадочный.

— Что ты творишь? — прокричал Отер, но в общем безумном гуле его голос утонул быстрее, чем в недавнем безмолвии Пограничья. Ханур же даже не поглядел на жалкого человечишку. Он ликовал.

Десятки призраков в едином порыве напряглись, стиснули крепко пальцы, и тут уже началось твориться нечто невообразимое, от чего рассудок стал мутиться и бунтовать…

Потому как дальний берег, тот, еле видимый с этого края, вдруг дернулся.

Ухнули призраки еще раз, и вновь будто чуть ближе стала кромка.

И еще. Еще!

Лес медленно, но верно приближался. Сжимая пропасть раскола, сближая берега, стирая вечную грань между миром живых и мертвых, духи тащили к себе берег. Теперь чудилось, словно все вокруг рыдает и стенает в ужасе. Трещали шаткие мостки Калинова моста, дрожали берега. и то там, то здесь вдруг прямо поверх пропасти почудились темные стоячие воды. И рябь шла по ним от каждого рывка подручных Ханура.

Дядька еле держался на ногах, так брыкались камни, Отер же крепко прижимал к себе Избаву и все мотал головой в нерешительности. Не знал он, бросаться ли остановить колдуна или же бежать по готовым вот-вот обрушиться мосткам, чтобы довести княжну, дать ей обрести покой…

А вода проступала все больше и больше, и уже под ней с трудом можно было различить бездонную черноту пропасти.

Река Смородина.

Хотя больше все это походило на стоячее болото — темное и мрачное. Вот уже то там, то тут можно было распознать редкие кочки, поросшие жухлой травой, полупритопленные мшистые камни и зыбкие тропки, ведущие в трясинники. Топь, как есть топь.

И она начинала бурлить, как медленно закипающее варево на огне. Жирные пузыри набухали, росли и лопались, рябь вновь и вновь плясала по глади, а призраки все тянули и тянули берег.

Отер обернулся и увидел, что там уже можно разглядеть и мрачную монолитную громаду Леса, и темный узкий берег, усеянный то ли домовинами, то ли черными истуканами, и врезавшиеся в него края моста. Еще дюжина-другая усердных махов приспешников — и два берега станут одним, и тогда…

Что тогда — Отер не знал, но и он мог сообразить, что от такого единения бед будет не меньше, чем от раскола, и потому…

За спиной раздался яростный крик. Видать, дядька, что пришел к такому же выводу, принял решение и теперь несся на колдуна с занесенным под удар копьем. Честно сказать, никогда еще не слышал юноша такого злобного рыка от пестуна, не видывал раньше столь безумного гнева.

В два прыжка бирюк оказался подле Ханура и выбросил вперед руку. Это был отличный удар опытного бойца, от которого любой противник отлетел бы на добрых пять локтей, но колдун лишь повел бровью, и вихрь тумана, что роился вокруг него, попросту отшвырнул дядьку прочь. Почти к самым мосткам. Бирюк с трудом встал на колено, однако видно было, что сил на новую атаку у него нет.

В грохоте и тряске, что творилась вокруг, Отер спрыгнул с края моста, протянул руку верному другу и вложил в нее ладонь Избавы.

— Обереги ее, — прокричал молодец и толкнул дядьку на шаткие доски. Сам же всем телом повернулся к колдуну, набычился и пошел вперед. В руках юноши уже ждал своего часа топор.

Кажется, что-то голосил позади бирюк, но парень уже не слушал. Ухал, приближаясь толчками, за спиной берег Леса, содрогалось в конвульсиях Пограничье, и небо готово было рухнуть наземь, но сейчас ничего этого не было для Отера, сына купца Вала. Он принял решение — он должен был остановить безумца!