Tony Sart – Дурак. Книга 3 (страница 13)

И это вот спокойствие дядьки, привычное его занятие убедило окончательно Отера, что морочит его Ржавая Степь, сны да дурманы насылает.

«Неужто я случайно той травы в огонь подкинул, и теперь мерещится всякое?» — глупо подумал молодец, не сводя глаз с бирюка.

В голове парня все совсем смешалось и, порешив, что коль он во власти видений, то и поделать ничего не получится, Отер стал просто наблюдать, что же случится дальше. И дал себе зарок ничему не удивляться.

Так и сидели они вдвоем с призраком по обе стороны костерка, будто огненной преградой разделенные.

— А отчего ножик надо было спрятать? — не выдержал все же Отер после долгого молчания. Сон не отпускал, морок никуда не уходил, а скучно становилось даже в видении. Потому парень подумал хоть попытаться выведать что-то у наваждения. Да и время до рассвета скоротать, а там уж проснуться и дальше в путь.

— Не для того он надобен, — охотно отозвался дядька, не отрываясь от своей поделки. Повертел в руках чурбачок, дунул, сгоняя стружку. — И не здесь. Взял где?

— У полканов? — потупившись, буркнул Отер. Уточнять, как именно добыл ножик, не стал. Воровство тяжкий проступок, а, зная дядьку, выслушивать до самой зари поучения да упреки не хотелось. Даже от призрака.

Добыл и добыл.

— Добро? — кивнул бирюк, не вдаваясь в расспросы. — Любит тебя судьба, малец!

Отер хотел было съерничать про то, что любит так, что аж не знает, куда еще раскаленный прут сунуть. И так и этак мотает да все норовит крышкой домовины придавить. Но не стал. Лишь пожал плечами.

Помолчали еще.

— А ты тут как оказался? — вновь спросил Отер погодя. Он решил уж резвиться от души и расспросить непривычно словоохотливый призрак дядьки. Добрая беседа у огня дело хорошее. Пусть даже и с мороком. — Как сыскал?

— Так… Не чужой ты мне. Сердечко привело. Вот и сыскал. — Дядька пожал плечами так обыденно, словно это было само собой разумеющимся. И впрямь, нет же ничего проще, чем сыскать в бескрайних степях, там, где сгинуть легче легкого, одного крохотного человека. Впрочем, такой ответ Отер решил принять, как должное. Все же — видение, а, значит, и объяснения должны быть под стать.

Сердечко привело. Вот как!

Отер поразмыслил, сострить или нет, мол, коль знал бы он такой секрет, то, может, и не блуждал бы по жаре до беспамятства после спасения из реки, а сразу по зову родных мест пошел бы, куда надо. Дело-то верное. Подумал и не стал. Морок, не морок, а может не знает призрачный бирюк про горести-беды скитаний молодца.

Посидели еще.

Отер в легком смущении (нечасто доводится все же в компании духа степного лясы точить) шебуршил носком сапога землю. Дядька же так и продолжал ловко орудовать резаком, вытачивая неведомую загогулинку.

— А я вот домой иду, значица! — буркнул Отер. Ему вдруг стало очень важным сказать многое хмурому молчуну, объясниться. Морок не морок, а одни чуры ведают, доведется ли свидеться еще когда с дядькой. А так хоть поговорить. Будто с настоящим вроде как.

— Дело доброе, — хмыкнул бирюк и блеснул глазами из-под лохматых бровей.

Щелкнул среди угольков затухающего костра корешок, взвилась к черному небу стайка искорок-шалуний, отплясала свою короткую жизнь да и погасла. Осыпалась пеплом.

— Ты… Прости, дядь, что я тогда ушел? — совсем потупившись, заговорил юноша. Было ему одновременно и чудно, и стыдно. — Из острога. Сам уж понимаю, что дурость сотворил, да только…

Он замялся, чуть порассматривал пыльные свои сапоги и вдруг разом, единым духом, выпалил:

— Да только опасно там. Точнее, тут. За тебя я боялся. Ты старенький уже, сухонький. А у волотов тебя как чуть каменьями не пошибло! Я и решил, уж лучше сам. А коль не получится, то и сгину один. Не жалко!

То, что его пестун все время их скитаний выносил не хуже, а где-то и лучше самого молодца, Отер предпочел не вспоминать.

Все то время, что парень жарко говорил, бирюк внимательно слушал. Даже деревяшку строгать бросил. А после, как иссяк молодец, покачал головой и только обронил скупо:

— Дурак.

И отчего-то Отеру вдруг стало на душе легче, и будто все то, что мучило его последнее время, чем корил он себя, попустило. Дурак и есть, получается. И что дядьку, друга верного, оставил. И что бросился опасности искать да погибель верную, не подумамши. И что не дотумкал до такого простого знания, что и он кому-то дорог да много бы слез пролилось бы. Что тосковало б немало народу по нему. Мамка, тятя, родичи, Избава. Да тот же дядька, что сызмальства сопляку нос утирал да в часы тяжелые подмогой был…

Потому, может, и явился морок в ночной степи, чтобы вот этим коротким словом и растолковать все.

Парень криво усмехнулся, взъерошил непослушные волосы, примятые за день потом и меховой шапкой-даренкой, и чуть погодя сказал с плохо скрываемой гордостью:

— А я с псоглавцами бился!

— Да ну? — лукаво прищурился бирюк.

— Чтоб мне пусто было! — взвился парень. Он придвинулся ближе, подался вперед и затараторил. Словно забыл, что перед ним не дядька, а призрак степей, гость ночной. — Я как раз от степняков сбежал… Да только они меня поймали, а когда мы в стан уж…

Так они и говорили в ночи, сидя у крохотного огня в узкой рытвине. А на много верст вокруг них молчала, притаившись, черная Ржавая Степь. Будто тоже слушала. Болтал-то, конечно, больше Отер, но уж такая была у них манера, и часто одного еле различимого хмыканья бирюка хватало больше сорока слов.

Как он уснул, парень даже не заметил. Даже и подумать не успел, а может ли он задремать внутри дремы или же в момент наваждения. Просто поначалу он делал все более длинные паузы между словами, потом стал клевать носом, а там уж и засопел, уронив голову на грудь.

Затухающие угольки подмигивали багряными переливами.

Крик. Пронзительный крик был такой противный, что молодец, еще не продрав глаза, скривился. И почти тут же вскинул голову к небу, выругался шепотом. Однако ж так, без злобы.

В рассветной розоватой синеве кружили-плясали два молодых соколика. Ныряли, взвивались вверх и петляли друг против друга. Забавлялись. Вот как раз они и верещали высокими резкими вскриками, будили всю округу. Небось окрест все мышки да зайцы в страхе по норам трясутся, пока два крылатых буяна потешиться изволят.

Парень немного полюбовался на вольных птиц, но вдруг вскинулся. Вспомнил он ночной морок, дух дядьки диковинный да беседы чудные. И только теперь стало ему страшно — ведь, почитай, в самый страшный час сидел он да раз-на-раз гутарил с порождением мрака. А мало ли какая нечисть в сих краях может дурман наводить да честных людей путать-блудить?

Внутри парня все сжалось, и он не без опаски опустил голову. Глянул на противоположный край рытвины… И не без облегчения выдохнул. По ту стороны давно погасшего костра, уже даже не чадившего копотью, было пусто. Пропал, значит, дух полуночный.

Отер невольно выдохнул и на всякий случай помахал рукой по обе стороны от себя. Дурнину, значит, смахнул. После чего стал спешно собираться. Оставаться здесь уж больно не хотелось, да и желательно было б добраться до родных границ побыстрее, мало ли степь злая какие еще напасти приготовила. Бормоча такие размышления себе под нос, парень споро сложил нехитрую свою поклажу в походный узелок, проверил перевязку с ножиком (про странные узоры, что мерещились ему, Отер старался не думать), нахлобучил на макушку шапку кочевью, одним махом выбрался из рытвины и застыл…

Шагах в десяти, в рассветной дымке стоял дядька. Он замер спиной к парню, упер копье в землю и глядел куда-то.

Пока Отер тер глаза, плевал через плечо и решал, мерещится ему или нет, бирюк бросил, не оглядываясь:

— Засоня! Уж час, как выйти можно было.

И тут молодца взяла злоба. Да что ж это творится, люди добрые. Ладно, по ночам от духов до мороков покоя нет, разговорами докучают, но днем-то? Когда время солнышка ясного и света белого. Совсем распоясалась нечисть поганая! Аль в степи другой уклад, и местным злым духам все нипочем? Так нет, Ыгбей вон сколько сказов баял про то. У них тут наоборот все куда строже с этим, и даже, например, нет небыльников, с кем в ладу живут степняки да в помощи. А этот, вон, стоит! Еще и дядькой прикидывается, хмарник!

Распаленный такой подлостью морока, парень в несколько прыжков оказался подле бирюка, выскочил перед ним и, от души плюнув на скрученную дулю, сунул прямо под нос злобному наваждению.

— На! — крикнул Отер и для пущего эффекта покрутил обережный шиш. На его памяти такое часто работало против домовых кикимор и прочей мелочи. Помнится, часто еще малышней забавлялись они, гоняя хлевников дулями по двору.

Впрочем, на призрака это не произвело должного воздействия.

Дядька внимательно осмотрел подсунутый кулак со всех сторон, закусил ус и, о чем-то поразмыслив, сказал серьезно:

— Весомо!

После чего легко подхватил копье и добавил:

— Теперь пошли?

Сверху вновь раздался резкий клекот, будто смех.

— Тю, ну припустил! — в очередной раз раздавался за спиной насмешливый голос дядьки. — Сколько ж повторять тебе!

Но Отер шел вперед, не оборачиваясь и стараясь не слушать. Он дал себе твердый зарок больше не говорить с приставучим мороком, не отвечать на его подначки и не спорить. Потому что последние пару часов, что докучливый призрак плелся следом, он успел почти убедить юношу, что и не является духом вовсе.