Tony Sart – Дурак. Книга 2 (страница 23)

Гудела печь, уносилась копоть черная к низкому потолку.

— Ты как знаешь, — много позже негромко заговорил юноша, — а я все одно к полканам пойду меч добывать. Раз уж взялся, делать надо. Иначе все зря было и бахвальство пустое.

Дядька согласно кашлянул и наконец-то отпустил закушенный давно ус. Пожевал губами.

На том и порешили.

Когда часы спустя оба мужчины выбрались (выскочить в теперешнем состоянии Отера никак не получилось бы) из парной, раскрасневшиеся и мокрые после вываленных друг на друга ушатов воды, то, пока одевались, молодец не удержался и мельком глянул на края лавки. Туда, где оставила знахарка гостинчик.

Краюхи хлеба и след простыл.

Парень с кряхтением натянул рубаху и улыбнулся. Принял, значит, дедушка угощение, уважил.

— Благодарю за добрую баню, хозяин! — шепнул Отер и низко, невзирая на резь в ранах, поклонился. Последовал его примеру и дядька, который неведомо когда умудрился уже облачиться в любимую свою кольчужку.

В парной, за дверкой, щелкнули камни печи и глухо стукнул, упав, черпачок.

Добрый знак.

Все трое сидели на завалинке прямо подле бани.

Только теперь Отер смог хорошенько оглядеться и понять, где же он все-таки находится. И совершенно неясны были ему предостережения знахарки тогда, несколько дней назад. Между тем местом, где сейчас расположились они, и хижиной было не больше дюжины шагов. Сама же изба как раз и выглядела как из сказок — вся потемневшая от времени, поросшая лишайником. Низ ее на добрый локоть утопал во мхах, и казалось, будто темно-зеленый ковер медленно пожирает, затягивает в себя постройку. Вместо крыши давно уж был земляной полог, нанесенный ветром за века, из которого буйно и пышно росла трава и даже деревья. И от этого казалось, будто изба обзавелась растрепанной шевелюрой, ничуть не хуже, чем обычно бывало на голове Отера. Лишь печная труба, покосившаяся и местами обвалившаяся, высилась среди этих зарослей, слегка чадила сизым дымком. Крохотные оконца, прорубленные в длинных стенах, были забраны частыми решеточками, на которых если и была когда-то резьба, то теперь уж совсем стерлась, потемнела. В прорехах их чуть поблескивала слюда, закопченная изнутри дочерна. Высокие ступени в обрамлении перил из покореженных коряг вели прямиком к тяжелой двери, той самой, из которой на рассвете и выводили под белы руки юношу. А больше ничем и не примечательна была эта лесная хижина, заросшая, мрачная, дикая.

Все подворье вокруг нее было под стать. Кругом раскинулась высокая по пояс трава. Доходила она с одной стороны до самых балок хижины, где вступала в неравный бой с камнями и раскидистыми лопухами, а с другой упиралась в хлипкий частокол, чьи давно уже потемневшие и гнилые зубья топорщились в разные стороны. Никакого хозяйства знахарка явно не вела, отдав все свое имение во власть ковыля да дички, среди которых было протоптано пара-тройка хожих дорожек. Зато снаружи…

Там, за кругом забора, высился лес. Мрачный, кажущийся непроходимым ельник. Даже в это летнее утро выглядел он таким страшным, таким давящим, что юноша и дядька старались лишний раз не бросать взглядов туда. Усугублялось это еще и тем, что немы были заросли, молчаливы. Ни щебета птиц, ни перестука дятла, ни скрипа покачивающихся стволов, всего того, что любую чащу наполняет жизнью.

Ни звука.

И казалось от этого, будто заперты они в темнице, и нет хода отсюда. А вокруг замерли суровые стражники, встали стеной. Не выйти, не сбежать. Мучайся, коротая век до самой гибели.

«Как же дядька сюда добрался, да еще и со мной беспамятным?» — размышлял Отер и все невольно старался выискать глазами телегу, на которой был привезен. Была ведь она, точно помнится. Или же и то был предсмертный бред на пороге ухода?

Пока молодец, проветриваясь с баньки, думал о своем и наслаждался свежестью после пара, дядька уже скособочился, по привычке выудил чурбачок и принялся строгать. Знахарка, не скинувшая полог с головы даже сейчас, слегка повернулась. Уж как она разглядела из-под своего навеса, чем промышляет бирюк, однако сказала с легкой усмешкой:

— Ты все режешь?

Дядька не отвлекся ни на секунду, лишь кивнул, после чего слегка отвел руку с деревяшкой, оценивающе оглядел и резко дунул, гоня прочь стружку. Девица проворчала что-то неразборчиво и стала смотреть вперед, насколько юноша мог понять наклон ее головы.

— Когда-то, — распевно заговорила она, — здесь были дивные места. Хорошие леса, полные дичи, шумные реки, щедрые земли. Кругом обитала нечисть, что жила в ладу с людьми из ближайших деревень, а если и были споры да свары, то лишь так, забава одна. Селяне ходили за советом аль за подмогой, кто отвар попросит от колик, кто снадобье, чтобы дитя пятнами не шло. Я помогала. И в долгу не оставались деревенские, платили и добром, и гостинцем. Да и небыльники заглядывали, свои споры норовя порешать. Ладно было, хоть век живи да тихо уйди. А после раскола… Нет уж больше тех деревень, тех людей, да и нечисти в округе не осталось. Все дурное стало, мертвое.

Отер слушал бормотание девицы, старческое, брюзжащее, и все не мог понять, с чего бы захотела она побалакать на завалинке. Истосковалась по общению людскому? Или же что-то скрывалось под этими вздохами по минувшим дням, то, чего никак не мог разглядеть юноша.

Не зная, нужно ли что-то отвечать, парень шумно вздохнул и охнул от резкой боли в боку. Знахарка тут же встрепенулась, словно от дремы очнулась, вскочила, взмахнув крыльями тряпья.

— Да что ж это я, — засуетилась она. — Довольно! И так сил растратил. Да и коротышка, небось, уже щи наварил. А ну бегом в избу!

И она стала всеми своими невеликими силами тянуть Отера за рукав. Поднимаясь, юноша разглядел меж колышущихся тряпок знахарки притуленную на поясе перевязь. Идолки, какие-то побрякушки, бляхи. Обереги? Неужто кого-то так боится ворожея, что обвешалась?

Деревянные хмыре лица грозно зыркнули с истуканов на молодца и скрылись в темноте тряпок. Мол, не суй свой нос в чужие заботы, мальчик!

Парень пожал плечами и, влекомый девицей, послушно потопал к избе.

Дядька чуть задержался, взмахнул еще раз-другой ножичком, лихо отсекая лишние сучки. Вновь глянул на поделку и убрал до поры. Да пошел следом.

Харчеваться всегда дело нужное.

Сразу после трапезы Отера вновь уложили, на этот раз уже на полати над печкой. Завалили теплым тряпьем и шкурами, а потому разомлевший и все еще слабый юноша сам не заметил как заснул. Молодость и чаровные отвары да припарки загадочной знахарки действовали, юноша почти уже не чувствовал боли, а раны доставляли лишь неудобство, и казалось, что ночной бой в поле был когда-то давно, словно и вовсе в другой жизни. И впрямь, рассказать кому, что после таких увечий да нескольких дней тряски в телеге понадобилось всего ничего, чтобы встать на ноги, то нипочем бы не поверили, да еще и на смех подняли. А вот поди ж ты.

Проспал молодец до самой ночи и дремал бы еще, если бы не услышал он шепот девицы. Говорила она с дядькой, стараясь не шуметь, а все ж нет-нет да и повышала голос. Была явно чем-то встревожена.

Отер, боясь пошевелиться дабы не наделать шуму, прислушался и слегка выглянул из-за пышущей теплой каменной печной трубы.

Хижина утопала в сумраке, теплом и уютном от зажженных лучин. Желтоватые отблески плясали среди поставцов, дрожали перепуганными тенями на бревенчатых стенах, ныряли в дальние углы, где копился мрак.

На скамье у окна сидела знахарка в своем неизменном тряпье. Напоминала она сейчас нахохленную ворону, что спрятала голову под крыло. Девица что-то крутила в руках, нет-нет да и заныривая ими под рванину, чтобы тут же вернуть обратно, будто пряла что. Покачивала головой в такт.

Напротив нее, шагах в трех, замер дядька, облокотился на шершавую балку-корягу, что подпирала перекладину крыши, скрестил руки на груди. Слушал.

— … Дурное ты рассказал мне, охотник! — вновь заговорила знахарка, и Отер невольно приметил, что не заговорщическим был ее шепот. Печальным был. — А я уж надеялась, что минует недоля нас, ох надеялась. Все в пустую, как видно. Уж как хотели мы уберечь, все ради того сделали, себя расплескали, а не впрок.

Бирюк что-то буркнул, но девица взмахнула рукой, остановила:

— Знаю, все знаю. Не попрешь против судьбы, как ни старайся. Наверное, только у него бы и получилось, да только… Эх. Говоришь, точно одноглазая была? Да-да, не хмурься, тебе ли не знать. Уж ты бы увидел, разглядел. Одно у меня на уме сейчас, охотник.

Она чуть подалась вперед, и вновь шепот ее чуть сорвался, взметнулся высокой птицей:

— Вот что удумала она! Не достать ей последнего лиходея, сама ему волю дала и власть такую. Не добраться и до меня, потому как во мне давно часть того, что по ту сторону раскола осталось, да и место это даже ее глазу недоступно. А потому решила по больному бить. Что говоришь? Почему тогда спасла мальчишку? Ох, не довелось познать тебе ее коварства. Не один мудрец считал себя умнее ее, и каждый, каждый, поверь мне, поплатился за это страшной платой. И смерть, простая человеческая смерть… это не про нее. Пока не наиграется вдосталь, будешь у нее тряпичкой плясать, барахтаться в пыли. Сколько лет, охотник, ни знака, ни знамения, и я уж, дура наивная, подумала, что миновало, что забыла хозяйка про нас. Ан нет. Всегда за своим приходит Лихо…