Tony Sart – Дурак. Книга 1 (страница 49)

— Что чуждым нам кажется, то всегда оторопь вызывает. А если сесть, пораскинуть мыслями, то еще и поспорить можно, чья участь страшнее. Люди, например, вообще уходят через Пограничье в Лес, ведомые ягами-старухами… точнее, уходили. А сейчас так вообще неприкаянными духами блуждают, плоть свою мертвую теребят да поднимают.

С этими словами она глянула на дядьку. Тот лишь кивнул в ответ. Мол, все так, дева. Все так.

Юноша не нашелся, что ответить. Была в словах поляницы истина, было над чем подумать. Ведь верно говорит — участь рода людского похуже многих будет нынче. Не идут мертвые в Лес, не встают в ряды пращуров, разрывается постепенно связь между живущими и ушедшими. Так, глядишь, скоро и чуры перестанут оберегать людей, зачахнут капища, погаснут в избах огоньки в углах предков… Да что говорить, уже гаснут. В скольких селениях довелось побывать проходом за время странствий — во многих урочищах столбы-истуканы с изображениями пращуров в запустении. Чуть ли не коз к ним привязывают. Ох, недобро.

С такими мыслями парень пошарился окрест, набрал хворосту, какой не был совсем сырой и, вернувшись, запалил костерок. Отогреться надо было после таких злоключений и волнений.

Огонь жадно занялся. Протягивая руки к теплому пламени, Отер вдруг заметил, как богатырша отодвинулась подальше, подобрала под себя ноги и словно постаралась укрыться во тьме ночи. Поймав на себе недоуменный взгляд молодца, она сказала спокойно:

— Сам понимаешь, я не совсем живая. Точнее, совсем не живая. Мне людской огонь противен…

— Может, погасить? — встрепенулся юноша с сомнением. Уж очень не хотелось ему коротать ночь во мраке и холоде.

— Оставь, — махнула рукой поляница. — Уже привыкла почти. Волоты-отцы много костров жгут. Уж не знаю почему, но любят они это дело.

И все надолго замолчали, глядя на пляшущие языки пламени.

— Марья, — вдруг заговорил молодец. Да так неожиданно, что даже дядька, который, казалось, задремал, вздрогнул и нахохлился. — А расскажи про себя? Ну, про ту, про былую. Когда богатыри были. Нет, ты не подумай чего, просто уж больно интересно.

Поляница ответила не сразу. Долго и пристально глядела белыми глазами на парня, будто взвешивала про себя что-то. А, порешив, кивнула:

— Разбередить давно забытое, вместе со мной в кургане погребенное? Тоску по жизни, по родичам палкой потыкать? Не хочу, да надо. Может там мои ответы, в прошлом. Потому как в настоящем я их не нашла.

Они придвинулась чуть ближе, косо глянула на потрескивающий костер, и продолжила негромко:

— Много слышала я про нынешние времена, пока по Руси бродила да сюда добиралась. Про Лес сломанный, про запор невидимый. Слышала и то, что случилось это около двух десятков лет назад, когда сошлись в лютом бое рати иноземные против защитников земли родной. И то, что оказались те спасители не таким уж и благом, и что дурнее было бы, большой вопрос. Баяли сказители странствующие, что Ведающие, бывшие когда-то в почете да уважении у народа, замыслили подлость-коварство. Захотели они ради власти и силы повторить давно содеянное, вновь создать богатырей…

— Навроде вас, — выдохнул Отер, который тоже невольно подался вперед, слушая.

— Да, — улыбнулась мертвячка грустно. — Навроде нас. Разве что Небыль приманили другую. Наши-то отцы были камни ходячие, великаны. В этот же раз связались мудрецы с Лихо. Ну то вы и без меня знаете. А дальше уже как повелось. Появились Лиходеи, полукровки, в которых Быль и Небыль сплетены. Также как в нас. Встали на защиту Руси…

Она тяжело вздохнула, скорее по старой привычке живого когда-то человека. Подняла на слушателей глаза белесые.

— Хоть кто-то из людей задумывался, отчего богатырей лишь один раз сделали, а потом доживать оставили, среди людей растворяться? Отчего не пустить на поток такое дело, словно в кузне с утра до ночи ковать защитников-полукровок как могучие копья? Чтобы сотни непобедимых воинов из века в век бдили на рубежах дозором? А вместо этого лишь раз попробовали, да бросили и забыть те таинства постарались?

Поляница в сердцах махнула рукой, поджала и без того бледные губы.

— Знаю, что не ответите, потому как не задавался никто таким вопросом. Не баят про такое сказители да гусляры. У них мы, богатыри, все в золоте да славе. Оно и понятно, кому ж по нраву будет слушать, что много веков назад Русь спасала кучка безумцев порченых…

Она придвинулась еще ближе, теперь и вовсе не обращая внимания на огонь. Что-то, видать, разбередилось в ней, недосказанное, внутри веками хранимое.

Может полегчает, коль выплеснет.

Взгляд в былое.

— Могута!

Крик летит над деревней, ныряет в колодцы, заглядывает в проемы распахнутых, сорванных с петель, дверей, носится стаей воронья над телами. Крик мечется, проникает в каждую щель, он ищет, ищет того, кто должен услышать.

— Могу-у-у-ута!

В имени, что кричит женщина, бурлит ненависть, клокочет злость, словно нет сейчас для нее никого важнее и никого злее того, кого она кличет. Впору бы испугаться, посторониться яростной девы, но некому, некому уже ни страшиться, ни бежать.

Не осталось живых.

Они лежат на земле, на утоптанных широких тропинках, что змеями извиваются меж домов, в невысокой траве у плетней. Тела виднеются в дверных проемах, видать пытались спрятаться, укрыться, да только куда там… Грузный старик, кажется, местный голова, пытался доползти до капища предков, словно ища защиты. Он карабкался, оставляя в пыли бурый кривой след, тянул руку, взывая к чурам, но деревянные истуканы остались безучастны, не уберегли. Так и затих старик на границе капища и дороги с протянутой в мольбе рукой.

Кровь. Кругом кровь. На телах, на земле. Даже запах ее будто витает в воздухе. Все вокруг грязно-багряное, неряшливое, и от этого могло бы быть вдвойне не по себе, если бы…

— Могута-а-а!

В третий раз крик женщины сорвался на хрип. Переполнявший ее гнев драл горло, вышодил клокочущей пеной.

Девица тряхнула головой и обвела побоище мутными, налитыми дурным багрянцем глазами. Качнула рукой с зажатым в ней длинным мечом, темным от быстро подсыхающей крови. От движения глухо бряцнули наспех надетые наручи, блеснули шипами, какие любят носить богатыри. Под изорванным в клочья, когда-то белым, а ныне сплошь заляпанном бурым так, что не было видно даже вышивки, часто вздымалась грудь. Девица была боса и простоволоса, и лишь валявшийся под ногами свадебный обрядовый венец выдавал в этой бешеной воительнице невесту.

— Выползай, змей! — сорванным голосом просипела она. — Негде тебе прятаться!

Из дальней избы, богатой, длинной, украшенной венками и праздничными вениками ветвей, раздался слабый шум. То ли стон, то ли хрип. И через мгновение в темном проеме появился крепкий мужчина. Был он широкоплеч и статен. Даже годы, хоть и наполнили его тело излишней грузностью, но все же сохранили былинную могучесть. Ростом он был так высок, что ему пришлось согнуться и склонить набок голову, чтобы миновать притолоку. Великан. По сравнению с ним мертвецы вокруг дома и на улице смотрелись игрушечными, ненастоящими. Как будто детвора, вдоволь наигравшись куклами, побросала их прямо в пыли. Однако и девица с мечом не сильно уступала ему.

— Явился, — ядовито процедила невеста, шагая вперед и ловко подкидывая в ладони меч. — Что, богатырь, уже не так смел?

Мужчина обвел пустым взглядом побоище, ненадолго останавливаясь глазами то на одном, то на другом теле и бормоча себе что-то под нос. На девицу он не смотрел. Одной рукой он зажимал рану на животе, и между пальцев толчками пробивалась густая темная кровь. Во второй же крепко сжимал булаву, больше похожую на оглоблю.

— Что же ты, Марья, — прошептал он потерянно, пока девица шла к нему быстрым легким шагом. — Что же ты наделала!

Девица, не сбавляя темпа, выкрикнула:

— Ты ли на нашей свадьбе при застолье похвалялся, что лучший богатырь, чем невеста твоя? Ты ли бил себя в грудь да орал, что во-о-от так будешь жену молодую за косу держать?

Мужчина, видимо тот самый Могута, покачал головой:

— И… и из-за этого ты… всех? — в глазах его опустошенность постепенно уходила, сменялась мутной пеленой, наливалась дурной кровью. Точно такой же, какая плескалась в очах наступавшей девицы. На бледном лице его, широком и когда-то благодушном, обозначились острые складки, заиграли желваки. — Что ж, бешеная дочь богатыря Добрати, богатырша Марья, моя несостоявшаяся женушка, давай порешим, кто кого будет в семье за косы таскать!

И с хриплым рыком Могута, совсем забыв про рану, вепрем ринулся вперед.

Они встретились у плетня…

Тяжелая тишина повисла над лощиной.

Даже костерок, напуганный сказом поляницы, забыл потрескивать и лишь тихонько гудел.

— Вот оттого и не повторяли больше Ведающие никогда Обряда заветного. И себе, и потомкам запретив даже пытаться вновь смешать Быль и Небыль, — после долгого молчания заговорила негромко богатырша. — Потому что-то, что задумывалось как благо, дурным обернулось. Когда была утеха ратная для богатырей, когда были вороги, то было куда нам выплеснуть свое безумие. Крушить, ломать. Побеждать! Но когда кончились супостаты, извелись злодеи, и даже самого завалящего чернокнижника нужно было неделями по лесам выискивать… вот тогда-то и аукнулся Обряд. Кипела кровь в первых богатырях-волотовичах, бурлила и в их потомках, не унималась. Требовала вечной битвы, вечной славы. И в какой-то момент поглядели мы друг на друга… Кто сильнее среди равных, кто удалее. Стали мы друг с другом встречи искать. На пирах бражных бились до смерти, в полях да на дорогах. Про нас-то в сказаниях, погляжу, только хорошее и осталось. Так оно и лучше. Видать, в том и был изъян смешения Были и Небыли для нас. Не было нам покоя, вечный бой нас звал, безумие битвы. А коли нет врага, то и друг, и брат сойдет…