Тони Парсонс – Stories, или Истории, которые мы можем рассказать (страница 39)

— Ваш муж никогда о вас не упоминал, — Рэй покачал головой и тут же попытался смягчить сказанное. — Все, о чем мы когда-либо говорили, — это о его группе и о том, как у них идут дела. Он о вас особенно и не говорил.

Она горько усмехнулась.

— Ну конечно. Когда влечение и ревность ослабевают, женщина понимает, что ее срок истек. А следующее, что вы видите, — это интимные игрушки на день рождения. Женщина произнесла это с горечью, и он не знал, что сказать в ответ. Рэй понимал, что его мнения она не спрашивала. Поэтому он просто промолчал. Затем миссис Браун вздохнула, словно говоря, что на эту ночь с нее довольно.

— Я могу подбросить тебя домой, если хочешь. Где ты живешь? Ты, наверное, с кем-то снимаешь квартиру?

Рэй покачал головой.

— Я просто пройдусь немного.

— Надеюсь, ты не бомж? — Она скорчила гримасу.

Смущаясь, Рэй объяснил:

— Я все еще живу с родителями. По крайней мере, жил. До тех пор, пока не ушел из дома.

— Когда это случилось?

— Около двух часов назад.

Миссис Браун рассмеялась, и Рэй вдруг понял, как сильно она ему нравится. Там, внутри, под застывшей маской бесчувственной холодности, она была очень милой. В голове у Рэя все перемешалось — ее доброта и помощь в поисках Леннона, то, как светились ее глаза, когда она улыбалась, и ощущение полета по улицам ночного Лондона на желтом «лотусе элане». Ему совсем не хотелось бродить по улицам в одиночестве.

— Тогда, думаю, нам придется поехать ко мне. — сказала она.

В лунном свете здание возвышалось над ними, словно заброшенное Ксанаду. Когда-то, многие годы назад, здесь жили богатые люди, но теперь фасад огромного белого дома был испещрен зияющими черными трещинами. Свет мерцал в зияющих окнах верхнего этажа — дрожащее пламя свечей, отблески от костров, огненно-красное свечение болванки на электрическом обогревателе. Плач младенца.

— Кто здесь живет? — спросила Руби. — Бомжи?

— Они не бомжи. — сказал Леон, отсчитывая мелочь таксисту. — Они бездомные. Ты можешь мне добавить? У меня не хватает. Прости.

Руби нахмурилась.

— Девушки не платят. Платят молодые люди. — Она вздохнула. — Пятидесяти пенсов хватит?

Леон вспомнил фразу, которую прочитал где-то, — о новых тактиках, которые нужно разрабатывать, чтобы привести заработную плату трудовых ресурсов женского пола в соответствие с зарплатой их коллег мужского пола. Но ему не удастся удержать эту девушку в своей жизни, если он будет как попугай повторять всякую чушь, которую прочитал в книгах. После Эвелин Кинг этого явно было недостаточно. Поэтому вместо этого Леон сказал:

— Просто чудесно. Я дам на чай.

Руби открыла кошелек и отсчитала остаток платы за проезд. Леон пошарил в своих прилипших к телу кожаных штанах, извлек из кармана талон на обед и хлопнул его на ладонь таксисту. Тот покачал головой и со словами: «Жулики проклятые» — укатил прочь. Руби читала граффити на стенах.

— Кошки любят похрустеть… Нет наркотикам… Ха! Нашли кому рассказывать!

— Нет, это правда! Люди, которые здесь живут, не верят в наркотики. Люди принимают наркотики, чтобы стать свободными. А мы считаем, что — знаешь… — Леон стеснялся говорить с ней вот так. — Мы уже и так свободны.

— Но ты же принимал наркотики.

— Это потому, что я был с другом. Он думает, что они ему нужны, — Леон посмотрел на ее лицо, освещенное луной, — И иногда он меня сбивает с пути.

— Тебя легко сбить с пути, — улыбнулась Руби.

Он достал ключ.

— Иногда. А тебя?

— Отец бы убил меня. — Она покачала головой и взглянула на здание, — И Стив бы меня убил.

— Тогда тебе просто повезло, что здесь нет Стива.

— Повезло нам обоим.

Когда они переходили по деревянным доскам через ров, Руби держалась за его кожаную куртку. Леон открыл дверь, и они вошли в темный коридор. Руби тут же задела ногой чей-то велосипед.

— Осторожно, — предупредил Леон. — Наверху будет светлей. Прости.

На лестничной площадке первого этажа замелькали тени, затем исчезли. Леон и Руби поднялись по лестнице. В центральной комнате при свечах и свете вкрученных лампочек, без абажуров, скрестив ноги, сидели в кружок на досках пола молодые ребята. Они взглянули на Леона и Руби, кивнули и продолжили свое совещание. Тихо зажурчала иностранная речь.

— Здесь есть люди, которые были в Париже, — сказал Леон. — В шестьдесят восьмом.

— Я как-то ездила в Кале, — отозвалась Руби. — С классом. Они проходили по комнатам, в которых почти не было мебели. В нос бил запах сырой древесины, немытых тел и какой-то еды.

— Ну и вонища, — прошептала Руби.

Из темноты выглядывали лица, сначала подозрительно, потом благосклоннее и дружелюбнее, но эти взгляды были какими-то размытыми, несфокусированными. Леон почувствовал, что Руби расслабилась. В конце концов, это место было не таким уж и плохим. Они миновали небольшую кухню, где на залитой жиром плите кипела гигантская кастрюля с супом. Повсюду валялась немытая посуда и остатки еды. Над раковиной склонилась длинноволосая девушка — она мыла малыша в пластмассовой лоханке.

Они прошли в неосвещенную спальню, где еще несколько часов назад Леон разговаривал со своим отцом. Там были новоприбывшие. Рюкзаки развязаны, из них вываливалось содержимое, а на полу расстелено несколько спальных мешков. Большинство мешков было занято. Какая-то парочка без стеснения занималась любовью, доски пола скрипели под ними. Руби взяла Леона за руку и потащила из комнаты, хихикая.

— Они не против, — сказал ей Леон.

— Я против.

Руби увела его обратно на кухню. Женщина с ребенком уже ушла. Она посадила Леона на единственный стул в помещении и осмотрелась. Ее взгляд поочередно остановился на половине лимона, бутылке с отбеливающим веществом и кружке со свадебным изображением принцессы Анны и Марка Филлипса. Затем Руби повернулась к Леону. У нее был очень серьезный вид. Профессиональная маска.

Руби сняла с его головы шляпу, помогла ему снять куртку и наконец стянула с него его старую футболку с надписью «Син лиззи».

Леон потянулся к ней, но она покачала головой — нет, это совсем не то, чего она хочет, по крайней мере, не сейчас. Девушка придвинула его стул поближе к раковине. Он посмотрел на свое отражение в треснувшем зеркале.

Он наблюдал за своим отражением все то время, пока Руби мыла его волосы холодной водой с туалетным мылом, выжимала на них сок лимона и посыпала их отбеливающим средством из чашки, и снова поливала холодной водой и остатками лимона.

Леон смотрел, как Руби делала его блондином, и наблюдал за выражением ее лица в треснувшем зеркале, пока она творила это невероятное волшебство.

Впервые в жизни Леону показалось, что он был симпатичным парнем, — хотя он знал, что это было связано не столько с цветом волос, сколько с тем, как нежно ее пальцы массировали его кожу, и как сосредоточенно она осматривала его голову, и каким теплым было ее дыхание.

В эти минуты ему казалось, что он ей действительно не безразличен, и сердце радостно кувыркалось у него в груди.

Позже, когда стих иностранный говор в большой комнате, а парочка любовников сладко похрапывала, Леон и Руби забрались в его спальный мешок. А потом они занялись любовью, так тихо, как могли. Единственными звуками, нарушающими тишину, были их прерывистое дыхание, мягкий скрип досок пола под ними и его исступленный, бессвязный шепот.

— Я люблю тебя, — шептал он, и его глаза наполнились слезами, оттого что это была истинная правда. — Как же я тебя люблю!

Руби еле слышно хихикнула, а затем вздохнула и крепче прижала его к себе. Он был на грани.

Сколько дней он не спал?

Почти три, размышлял Терри, шагая в темноте Ковент-Гарден. Когда наступит утро, будет трое полных суток без сна.

Он вспомнил их все.

Последние две ночи в Берлине. Первую из них он пробегал по задворкам города вместе с Дэгом, а потом наблюдал за тем, как музыканты одолжили инструменты у бородатого джаз-квартета и исполнили неповторимые версии своих лучших хитов; причем Дэг размахивал конечностями в разные стороны, как лунатик, а апогеем концерта стал момент, когда он, изображая Тарзана, раскачался на абажуре и плюхнулся пузом прямо на стол, за которым сидели пожилые любители джаза.

На следующую ночь они заперлись в гостиничном номере Дэга и нюхали кокаин, которым снабдила их Криста, и болтали до тех пор, пока в дверь не начала ломиться горничная — убирать номер, а Терри пора было подтереть нос, собрать чемоданы и поймать такси в аэропорт.

А теперь вот эта ночь, уже угасающая ночь — до рассвета оставалась лишь пара часов. Итого: трое суток без сна, три убийственные ночи подряд, а Терри хорошо было известно, что случалось на третье утро.

На третье утро обычно начинались глюки.

Вам могло привидеться все, что угодно. Однажды, после трех ночей без сна, Терри наткнулся на воробья, танцующего под джайв. После других трех ночей выглянул из окна своей квартирки и увидел потерпевший крушение самолет — гигантский реактивный лайнер с распоротым брюхом, вскрытый, как банка сардин. Абсурдные вещи. Сумасшедшие вещи. Танцующий воробей, разбитый самолет — их не было в реальности, — и Терри пытался внушить себе эту мысль, удержать ее. Но это было ох как непросто.

Через три ночи «спиды» в вашей печени превращались в мескалин — галлюциноген, — и вы видели миражи, которые казались существующими на самом деле. Вы проглатывали ужас и пытались оторвать взгляд, потому что сложно было не поверить собственным глазам. Три ночи без сна — и это казалось реальным.