Тони О'Делл – Темные дороги (страница 41)
Я сперва не понял. Потом до меня дошло.
– Я расспросила Эсме. Она говорит, Джоди просто хотела ее напугать, – услышал я голос Келли. – Джоди иногда такое выдаст. С месяц тому назад девочки затеяли переписку на тему, можно ли братьям и сестрам жениться и рожать детей. Я с ними поговорила. По словам Джоди, Мисти говорит, это в порядке вещей. По-моему, Мисти сказала это сгоряча. Со старшими сестрами такое бывает.
Я не отводил глаз от записки.
АДНАЖДЫ МИСТИ УБИЛА КАТЕНКА
– Я, конечно, ябеда, но Джоди мне небезразлична. И Мисти тоже. Если про этого котенка правда, есть о чем беспокоиться.
– Я разберусь. – Скомкав записку, я сунул ее в карман. – Когда я смогу снова тебя увидеть?
Мы сговорились встретиться через неделю в конторе шахты. Мысль ей понравилась, особенно когда я сказал, что это моя явка с детских лет.
Про контору Келли все знала. Здание было заброшено давным-давно, она еще девчонкой туда лазила, листала гроссбухи, где сообщалось о тоннах отгруженного угля, перебирала пожелтевшие счета на шахтное оборудование, копалась в старых лимонадных бутылках с рубахой-парнем под лозунгом «Я пощекочу твои внутренности» на этикетке. Тогда еще можно было найти пару рабочих рукавиц или древнюю проволочную корзинку для обедов вроде той, с которой дедушка ходил на работу Корзинки были металлические, потому что в шахте сыро и до обеденного перерыва бумажный пакет успел бы весь размокнуть.
Я спросил у него как-то, что их донимало больше всего: темнота, холод и сырость, замкнутое пространство, ядовитые газы, угольная пыль, страх взрывов, обрушения или затопления?
Дед подумал и сказал: начальство.
Я не занялся сразу Мисти, как обещал. Хотелось на какое-то время забыть о ней, как жена солдата-инвалида по первости старается отогнать от себя мысли об искусственной ноге мужа.
Вместо этого я занялся налогами на недвижимость. Заплатил вовремя. Лично. В звонкой монете. Судебный клерк, принявший платеж, сказал: хорошо бы мой сын походил на тебя.
По пути домой я заехал к Йи и взял для Джоди зонтик с сюрпризом и печенье с предсказанием, хотя визит к Бетти был намечен только на завтра. Намерения у меня были самые хорошие, но голод победил, и кончилось тем, что я сам съел печенье.
Предсказание гласило: «Лысый свободен от волос, а добродетельный свободен от страстей».
Я решил вписать Конфуция в свой список умерших людей, с кем хотел бы встретиться. Список теперь расширился до ЧЕТЫРЕХ.
Голова моя оказалась забита пустыми мыслями – не хуже списка покойников. Правда, они отвлекали меня от семейных неурядиц, но порой пустых мыслей было столько и вертелись они с такой быстротой, что приходила бессонница. Бывало, она так меня доставала, что я тосковал по крепкому сну, что приходит после хорошего траха, не меньше, чем по самому траху.
Мы решили, что до места свиданий будем добираться пешком. У Келли не было выбора. Поди объясни мужу, чего ради ты садишься за руль среди ночи. Да и мне не хотелось пререкаться с Эмбер. На мое «никуда» она больше не покупалась.
В контору мы попадем с разных сторон, так что под ручку прогуливаться не придется. Она уверяла меня, что пройтись ночью одной по лесу – это здорово. Хотя я ее и не спрашивал. В этот лес она ходила еще с дедушкой и знает его как свои пять пальцев. Если уж выйдет на железную дорогу – не заблудится.
Я пришел первым и принялся ждать. Я даже волновался за нее, хотя знал, что вряд ли какой-нибудь местный зверь причинит ей вред – тем более что бешеный скунс Бада давно уже на том свете, – только все равно в голову лезла всякая дрянь.
Я прошелся туда-сюда по железнодорожным путям, высматривая ее. Примерно в полумиле от конторы была шахта, которую контора обслуживала, маленькая, с одним стволом, вход узкий, вроде лаза на чердак. Да его теперь и не видно: завален камнями и металлоломом, зарос сорняками.
Возле путей приткнулся бункер, из него грузили уголь в вагоны. Самая высокая его часть тридцатифутовой головой динозавра возвышалась над деревьями. Все остальное – изъеденные ржавчиной мощные зубчатые механизмы, воронка, лотки, барабаны, сита – сливалось с мраком.
Угольные компании не демонтировали оборудование на брошенных шахтах, оставляли все как есть, словно кучи мусора на обочинах дорог. Мамы вечно говорят своим детям: не смей туда лазить, а дети вечно не слушаются. Однако залезешь пару раз, занозишь руки и коленки, перемажешься в ржавчине – и весь кайф пропадает.
Скип вынашивал план убить Донни на бункере, но малыш столько раз мог убиться сам, что весь кайф пропал.
С шахтой была отдельная история. Мы рассчитывали заманить его внутрь пирожными, заложить в штрек петарды, подорвать и вызвать обвал. Мне казалось, не сработает, ведь трудно себе представить безбашенного смельчака, который полез бы за лакомством в черную дыру в земле, но Скип при мне с ухмылкой швырял фруктовые бисквиты в шахту, а Донни послушно лез за ними, и я понял, что все мои рассуждения не годятся. Я в конце концов раскусил Донни. Он терпеливо сносил унижения и страх, потому что это приносило Скипу радость.
Петарды мы так и не запалили. Я уронил спички в лужу, и Скип долго еще костерил меня последними словами. Я так и не собрался с духом сказать ему, что сделал это нарочно.
Мне надоело ждать, и я вернулся в контору. Совсем собрался было уходить, когда услышал скрип гравия. Она шагала по путям с рюкзаком за плечами. В рюкзаке оказалось одеяло, пара сэндвичей с ростбифом, четыре бутылки пива, фонарик, средство от комаров, спички и набор для розжига костра. В близости со зрелой женщиной есть свои преимущества.
Она спросила меня, как прошла неделя. Нормально, говорю, извиняюсь за отсутствие условий.
Ничего страшного, это место такое заброшенное, обветшалое, что дух захватывает. Ты прямо Шекспир. Она улыбнулась и спросила, что я у него читал. Ничего я у него не читал, но знаю, в каком высоком стиле классик выражался.
– Иди сюда, – позвала она.
В темноте на полу белело расстеленное одеяло.
– Может, мне подмести? – спросил я. – Здесь на полу чего только нет. Даже битое стекло.
– Ну и пусть, – прошептала она.
Не теряя времени, принялась стягивать с меня куртку. Я вцепился ей в волосы и прижал к стене. Чуть шею не сломал. Завернул бы ее с головой в одеяло и оформил по-быстрому, чтобы не успела замерзнуть. Хотя нет, по-быстрому не надо. Пусть кончит, как в прошлый раз. Это было восхитительно. Ничуть не хуже, чем прочие стадии процесса.
Я глубоко вздохнул, куртка соскользнула у меня с плеч и с глухим стуком упала на пол. Келли через голову стащила с меня тишотку, поцеловала в губы и в шею. Отошла на шаг и разделась сама.
Я едва различал в темноте ее очертания. Совершенная женская фигура, сотканная из мрака.
Я кинулся на нее и сбил с ног.
Мы тяжко рухнули на пол. Мне бы спросить, не ушиблась ли она, но пальцы уже впились ей в зад, а губы нашли сосок. Она застонала. Неужели и правда ушиблась? Но тут я ощутил ее руки у себя в джинсах…
– Ложись на спину, – велела она.
– А?
– Перевернись.
Я послушался, и она оседлала мою грудь.
– Хочу тебя спросить кое о чем, только будь со мной честен. Мне все равно, что ты скажешь. Главное, чтобы это была правда.
Господи ты боже мой. Она говорит законченными предложениями.
– Конечно, – выдавил я.
– Я – твоя первая?
– А?
– Я – твоя первая?
– В смысле?
– Женщина.
– А?
Ее тело скользнуло ниже, груди коснулись моего лица. Она засунула язык мне в ухо. Шепнула:
– Я – первая женщина, с которой у тебя был секс?
Я был не в состоянии шевелить извилинами и хитрить. Услышал вопрос – и ответил.
Она снова села мне на грудь. Лицо ее скрывал мрак. Я ласкал ее тело, а она говорила:
– Я не была уверена. Думала, скорее всего, это так. Но ведь тебе девятнадцать. Я не задумывалась об этом, пока все не случилось. Извини, что твой первый раз состоялся в грязи. Но ведь запомнилось?
– Запомнилось, – пролепетал я.
Келли слезла с меня, поцеловала в губы, в шею, в грудь. В живот. Ее дыхание щекотало мне пах. Я вонзил пальцы в гнилые доски пола и вознес молитву к Господу, чтобы он дал добро. Плевать, что это противоестественно, что это нарушает Десять заповедей, что Бог разозлится на меня, ведь я так и не помолился ни за душу отца, ни за душу мамы, ни за чью душу вообще, а осмеливаюсь обращаться с этакой просьбой. Я молился куда более горячо, чем когда просил заставить замолкнуть Бренди Кроу и, куда более горячо, чем перед сном в детстве, когда просил заставить отца любить меня.
Келли прервала поцелуи.
– Харли, – раздался из тьмы ее голос, – у тебя кто-нибудь уже брал в рот?
Я чуть не лишился чувств от одного вопроса. Чтобы отвлечься, попытался представить себе всякую гадость. Жирную задницу Рика. Майка-младшего, забивающего гол. Ляжки Бетти, торчащие из-под короткой юбки.
– Нет, – прошелестел я.
– Хочешь, чтобы я?..
– Конечно.
Она взяла меня в рот, и в это мгновение я снова уверовал в Бога. С тех пор как мама застрелила папашу, я сомневался в его существовании. Не из-за себя, из-за девочек. Не мог поверить, что Господь позволяет страдать невинным. Я знал, он далек от милосердия. Я знал, он несправедлив и недальновиден. Но я и подумать не мог, что он – тупой злодей. Поэтому я решил: лучше мне в него не верить.
Но сейчас я понял: Бог есть и он добр и милостив. Он дал мне ее, и в ней был ответ. Если бы он дал ее всем мужикам, в мире не было бы войн, преступлений и контактных видов спорта.