Тони Бранто – Волчье кладбище (страница 18)
Я взял перо и принялся выводить абсурдное утверждение раз за разом. Адам повременил, думая о чём-то. Шишка на лбу красовалась, как третий глаз.
Я портил пятый или шестой лист, когда в кабинет вошёл Кочински, взмокший, как после часового матча. Шмекенбехерские ходики с кукушкой поприветствовали проректора, звякнув половину девятого.
– Завтра, – сказал он, тяжело дыша. – Министр будет у нас завтра.
Дарт приподнялся.
– Как завтра?
– Прибудет к обеду. Пьеса! С чёртовой пьесой что?
Дарт сглотнул.
– Ничего не готово, сэр. Это невозможно…
– Собирай репетицию, Дарт! Всех, немедленно… Где Тео?
– Понятия не имею, – устало признался Дарт. – Милек, я хотел поговорить о нём…
Кочински бросил на нас недовольный взгляд, словно знал уже, чем мы тут занимаемся, и коротко сказал:
– Выйдем!
Могли бы и в кабинете остаться, потому что дверь, как и всё у Дарта, была неважного качества. Мы с Адамом прекрасно слышали каждое слово.
– Грант серьёзный, без него Роданфорду будет тяжело начинать летний семестр, – сказал Дарт.
Кочински не ответил.
– То, что происходит здесь, не сможет оставаться лишь в этих стенах надолго. Если завтра ещё что-то произойдёт…
– Не говори так… Тео не посмеет сорвать спектакль… – сказал Кочински. – Он играет мученика, он будет стараться, Дарт, будет всю ночь репетировать.
– Что тебе важнее, Милек? – вдруг сурово произнёс Дарт, словно отчитывал одного из студентов.
Мы сидели тише воды.
– Не дать пойти прахом Роданфорду, доказать отцу свою состоятельность… – Дарт помолчал, – или скрыть причуды одного распоясавшегося студента?
Я открыл рот, но Адам пнул меня, не дав сказать. Дилемма, которую я наполовину мог пропустить через себя – сам был в контрах с отцом и сам стремился к независимости, – должна была разрешиться этой ночью. Какой-то замшелый министр держал в руках конверт со значительной суммой и судьбой Роданфорда. Для него самого, небось, эти деньги мало что значили. Всё равно что отец мне не давал на самолёт, хотя если б дал, не обеднел бы.
Все осознавали мягкотелость Кочински, понимали, к какому краху вели его неуверенные решения. А тут ещё мы с нашими ночными гуляниями бессовестно подливали масла в костёр, на котором коптился проректор.
Кочински мучительно вздохнул.
– Мой сын для меня важнее. И только он. Я слишком много поставил на карту, слишком… Всё!
– Ты слишком далеко зашёл со вседозволенностью, Милек. Должны же быть и для него какие-то рамки!
– Не выводи меня, Дарт! Не выводи. Ты не знаешь, что значит быть сиротой… Что значит жить без матери… Дарт, ты не понимаешь… У мальчика разбито сердце, его можно вылечить лишь добротой!
– Знаю я всё, – холодно парировал Дарт. – После отчисления из университета меня не приняли ни отец, ни мать. Я совершил ошибку: им я тоже не сказал, кто на самом деле был виноват…
– Хватит! – рявкнул Кочински.
Мы, как две статуи, замерли и с минуту не дышали вовсе.
Дарт снова заговорил, его голос приобрёл обычную чопорность:
– Верните роль Питеру, сэр. И грант у нас в кармане.
– Тео взбунтуется. Он сорвёт всё, Роданфорд на кирпичи пойдёт раньше, чем приедет министр…
– О Тео мы позаботимся. Отправим его на день куда-нибудь.
Кочински хмыкнул, как бы раздумывая.
– Он тебе не идиот, он всё прекрасно поймёт. Господи, что делать, Дарт, что делать?..
Дарт выдержал минуту, прежде чем дал ответ:
– То, что я уже сказал, сэр. Убрать со сцены Тео.
Милек Кочински промолчал, а затем как вскрикнет:
– Карлсен!
Дверь распахнулась.
Адам дёрнул головой, словно очнувшись от оцепенения.
– Да, сэр!
– Вы были правы.
– Прав, сэр?
– Про баптистов… Что, если ему исповедаться? – Кочински повернулся и пошёл прочь, продолжая что-то бубнить, оставив дверь открытой.
Мы уставились на Дарта.
– Продолжайте, – скомандовал он и вновь прошёл к своему столу.
К моменту, когда солнце село, моя рука окаменела и была не в силах продолжать. Спина и ноги ныли, зад от паршивого дартовского стула саднило. Дарт следил за нами, периодически поглядывая в окно.
Часы звякнули раз в половине десятого. Минут через пять на столе зазвонил телефон. Дарт снял трубку, его крупный нос вздрогнул.
– Слушаю… Да, сэр… Хорошо, сейчас же пошлю… Да, я понял… Хорошо… Куда?.. Я не знаю адреса… А, диктуйте… – Он вырвал из моей руки вечное перо с верхним листом. – Так… Да… Да, я понял… Не переживайте, сэр!
Он положил трубку.
– Мистер Кочински просит вас сходить к отцу Лерри и попросить старый деревянный крест для пьесы, тот, что раньше стоял у церковной калитки на месте теперешнего каменного. Он должен быть где-то в приходском подвале.
Мы встали, я как следует потянулся.
– Вы идёте к Диксонам? – спросил Адам, глядя на листок с адресом перед Дартом.
Дарт нахмурился.
– Я должен навестить их сейчас, пока не слишком поздно.
– Мистер Кочински боится за завтрашние смотрины? – не сдержался я.
– Пошевеливайтесь, Гарфилд!
Втроём мы вышли к западным дверям. Дарт свернул к тропинке влево, мы двинули к церкви направо. В сумеречной слепоте чернела полоска земли, ещё недавно усаженная чертополохом. Почему-то я по нему скучал. Как будто что-то важное у меня с ним отняли.
Туман стоял серебристыми клубами над игровым полем, леса не было видно. Минут через десять мы отворяли церковные ворота. У калитки маячком пританцовывал огонёк красного светильника.
Упрямая массивная дубовая дверь со скрипом поддалась. Внутри неуютного помещения церкви горели лампады и пахло мастикой и ладаном. В глубине у алтаря отец Лерри мыл полы, рядом было открыто окно для проветривания.
Неподалёку в узком алькове стояла в человеческий рост гипсовая статуя какого-то святого в коричневом подряснике. По бокам от неё горели свечи. Щербатыми руками святой держал перед собой развёрнутую книгу, на которой в эту самую минуту безбоязненно вили себе гнездо два белых голубя.
– Смотри-ка, – толкнул я локтем Адама. – Пернатые плевать хотели на приличия.
– Очень в твоём стиле, – буркнул очкарик.
Я хмыкнул: