Tommy Glub – Ищу няню. Интим не предлагать! (страница 22)
Мир замирает.
Звуки исчезают. Солнце из окна бьет ему в спину, превращая в силуэт — темный, большой. Я не вижу его лица. Только руки чувствую, они все еще на талии.
— Я... — голос не слушается. Сиплый, чужой. — Носки. Маша босиком.
Он не отвечает. Не двигается. Не отпускает.
Секунда. Две.
Я поднимаю глаза.
Ошибка.
Он смотрит на меня сверху вниз — близко, так близко, что я вижу крапинки в серых радужках. Вижу тень щетины на челюсти — темную, колючую. Вижу, как дергается мышца на скуле.
Его взгляд — тяжелый. Темный. Голодный?
Нет. Показалось. Должно быть — показалось.
Сердце срывается в галоп. Бешеный, безумный. Грохочет в ушах, в горле, в кончиках пальцев. Он же слышит. Он не может не слышать.
— Влад…
Имя срывается само. Без отчества.
Что-то меняется в его лице. Что-то вспыхивает в глубине его глаз.
Его пальцы сжимаются сильнее. Притягивают ближе. На полдюйма, на вдох. Я чувствую его тепло — везде. Грудью, животом, бедрами.
Между нами — сантиметры. Может, меньше. Воздух — густой, раскаленный. Им невозможно дышать…
Он наклоняется.
Ниже.
Еще ниже.
Его дыхание — на моих губах. Горячее. Рваное. Он тоже — рваное?
— Папа? Женя?
Голос Маши — из кухни.
Мы отскакиваем друг от друга. Одновременно. Как подростки, застигнутые родителями. Его руки исчезают с моей талии — и там, где они были, остается холод. Пустота. Фантомное ощущение пальцев.
— Иду! — кричу. Голос — слишком высокий. Чужой какой-то. — Уже иду, солнышко!
Протискиваюсь мимо него в дверь. Не смотрю. Не могу смотреть. Щеки горят — алым, стыдным. Сердце все еще колотится, отказываясь успокаиваться.
Иду по коридору. Ноги ватные. В руке — носки. Розовые. С котятами. Пальцы сжимают их так, что костяшки белеют.
Что это было?
Что, черт возьми, это было?
Вхожу в кухню. Маша сидит за столом — забралась на стул сама, болтает ногами в воздухе. Босыми. Все еще босыми.
— Вот, — говорю. Голос почти нормальный. Почти. — Давай наденем.
Опускаюсь на корточки. Надеваю носки на маленькие ступни — холодные, бледные. Маша хихикает, ей щекотно.
— Женя, а почему ты красная?
Замираю.
— Я... мне жарко. У плиты стояла.
— А-а-а.
Она принимает объяснение. Легко. По-детски. Тянется к блинам.
Шаги в коридоре. Тяжелые, уверенные. Он входит в кухню — и я смотрю в стол. В тарелку. В чашку. Куда угодно — только не на него.
— Доброе утро, — его голос. Хриплый спросонья. Или не спросонья?
— Доброе, — отвечаю. Стол очень интересный. Очень.
— Папа! Женя сделала блинчики!
— Вижу.
Он садится. Напротив меня. Я чувствую его взгляд — на макушке, на щеках, на руках, которые никак не найдут себе места.
— Спасибо, — говорит. Тихо. — За завтрак.
— Не за что.
Молчание. Маша болтает — о блинчиках, о котиках на носках, о том, что ей уже лучше и можно ли сегодня мультики. Я отвечаю — автоматически, невпопад. Голос работает отдельно от головы.
А в голове — только одно.
Его руки на талии.
Его дыхание на губах.
И то, как он наклонился.
Ниже.
Еще ниже.
И что было бы — если бы Маша не позвала?
15 глава
Влад
Она отступает.
Шаг назад. Еще один. Доски пола скрипят под ее босыми ногами — тихо, жалобно. Розовые носки в руке — смятые, зажатые в кулаке так сильно, что костяшки побелели. Смотрит на меня — глаза огромные, темные, испуганные. Как у оленя в свете фар. Как у человека, застигнутого врасплох чем-то, к чему не был готов.
Испуганные.
Из-за меня.
Что-то внутри сжимается. Больно. Остро.
— Я… Носки. Маша босиком.
Голос — сорванный, хриплый. Не ее голос. Она поднимает руку, показывает носки — розовые, нелепые, с дурацкими котятами. Как доказательство. Как оправдание.
Как будто нужно оправдываться.
Как будто это она сделала что-то не то.
Хочу сказать что-то. Остановить. Объяснить. Слова стоят в горле и не могут прорваться. Язык — как наждак.
Но она уже разворачивается. Уже бежит по коридору — быстро, почти спотыкаясь. Волосы разлетаются за спиной — каштановые пряди в полоске солнечного света из окна. Моя футболка — та, что я дал ей вчера — задирается на бедре. Мелькает полоска кожи. Светлая. Нежная.