Томми Ориндж – Там мы стали другими (страница 23)
Мы придумали пау-вау, потому что нам нужно место, чтобы собираться вместе. Что-то межплеменное, что-то древнее; то, на чем можно заработать, к чему можно стремиться; где можно показать наши украшения, наши песни, наши танцы, наш барабан. Мы продолжаем традицию пау-вау, потому что не так уж много мест, где мы можем быть все вместе, где можем видеть и слышать друг друга.
Мы все приезжали на Большой Оклендский пау-вау по разным причинам. Грязные, болтающиеся нити наших жизней заплетались в косу, и мы отправлялись в путь. Мы преодолевали долгие мили. Съезжались годами, поколениями, целыми жизнями, облаченные в молитвы и регалии ручной работы, вышитые бисером и сшитые вместе, украшенные перьями, плетеные, благословленные и проклятые.
На парковке возле Оклендского стадиона в день Большого пау-вау все наши машины становятся близнецами. Их роднят индейские стикеры на бамперах и задних стеклах:
Мы – индейцы и коренные американцы, американские индейцы и коренные американские индейцы, североамериканские индейцы, туземцы, NDNs и IND'ins[62], индейцы со статусом и без статуса, индейцы первых наций и до такой степени индейцы, что либо думаем об этом каждый божий день, либо не думаем об этом вообще. Мы – городские индейцы и коренные индейцы, индейцы из резерваций и индейцы из Мексики и Центральной и Южной Америки. Мы – коренные индейцы Аляски, коренные гавайцы и европейские индейцы-экспатрианты, индейцы из восьми разных племен, признающих правило одной капли крови, и не признанные федералами индейские виды индейцев. Мы – записанные в члены племен и лишенные регистрации члены племен, нелегальные члены племен и члены советов племен. Мы – чистокровные индейцы, полукровки, квартероны; на одну восьмую, одну шестнадцатую или долю секунды индейцы. Невыполнимая математика. Слишком ничтожны остатки.
Кровь грязная, когда выходит на поверхность. А по венам она бежит чистая и выглядит голубой в тех сосудах, что выстилают наши тела, расщепляются и разветвляются, как речные системы земли. Кровь на девяносто процентов состоит из воды. И как вода должна двигаться. Кровь должна струиться потоком, не отклоняясь в сторону, не расщепляясь, не свертываясь, не теряя ни капли своей, пока равномерно распределяется по телу. Но кровь становится грязной, когда просачивается наружу. Она высыхает, расслаивается и трескается в воздухе.
«Квант нативной крови» был введен в 1705 году в колонии Вирджинии. Тот, кто хотя бы наполовину коренной житель, не имел равных прав с белыми. С того времени законы крови и квалификации членства в племени отданы на откуп отдельным племенам.
В конце 1990-х годов Саддам Хусейн заказал текстовую копию Корана, написанную его собственной кровью. Теперь мусульманские лидеры не знают, что с этим делать. Написание Корана кровью считалось грехом, но и уничтожить его – тоже грех.
Рана, нанесенная в те времена, когда пришли белые люди и забрали все, что забрали, так и не зажила. Оставленная без присмотра рана подвержена заражению. Становится новым видом раны, как история того, что на самом деле произошло, становится новой историей. Все эти не рассказанные и не выслушанные нами истории – лишь часть того, что нам нужно вылечить. Не то чтобы мы сломались. И не совершайте ошибку, называя нас живучими. Не быть уничтоженным, не сдаться, уцелеть – это не знак почета. Можно ли назвать живучей жертву попытки нападения?
Когда мы начинаем рассказывать свои истории, люди думают, что мы хотим переиначить все, что произошло. Их так и подмывает назвать нас «обиженными неудачниками», сказать что-то вроде: «уже двигайтесь дальше», «хватит играть в поиски виновных». Но разве это игра? Только потерявшие столько же, сколько мы, видят особенно отвратительную улыбку на лице того, кто мнит себя победителем, когда говорит: «Смиритесь с этим». Тут вот какое дело. Если вы не хотите переосмысливать историю и даже задумываться о ней, независимо от того, где и как вы ее изучали и заслуживает ли она вашего внимания, ваше место на яхте, где подают закуски и взбивают ваши подушки, в то время как другие, оставшиеся за бортом, барахтаются в море, или тонут, или же цепляются за маленькие резиновые плоты, которые им приходится надувать по очереди. Эти люди выбились из сил, задыхаются, и они никогда не слышали слов «закуски» или «взбитые подушки». Потом кто-то с палубы замечает: «Это очень плохо, что те люди там, внизу, ленивы и не так умны и способны, как мы здесь, наверху, построившие эти мощные, большие, стильные лодки, на которых ходим по семи морям, как короли». А кто-то другой ему возражает: «Но эту яхту отдал тебе твой отец, и это его слуги подносят тебе закуски». И тогда этого моралиста выбрасывают за борт головорезы, нанятые тем самым отцом, хозяином яхты, с одной лишь целью избавления от всех смутьянов, чтобы те не гнали волну и даже не упоминали ни об отце, ни о самой яхте. Выброшенный за борт человек умоляет о спасении, но люди на маленьких надувных плотах не могут быстро до него добраться или даже не пытаются, а скорость и вес яхты вызывают подводное течение. И вот шепотом, втихаря, пока смутьяна засасывает под днище, заключаются частные соглашения, принимаются меры предосторожности, и все спокойно соблюдают договоренности, делая вид, будто ничего не произошло. Вскоре об отце, хозяине яхты, учинившем беспредел, вспоминают лишь в преданиях, рассказывают эти истории детям на ночь, под звездами, и вдруг появляется уже несколько отцов, благородных, мудрых предков. А лодка продолжает идти под парусом.
Если вам посчастливилось родиться в семье, чьи предки напрямую выиграли от геноцида и/или рабства, возможно, вы думаете, что, чем меньше знаете, тем более невинны, и это хороший стимул, чтобы не узнавать, не копать слишком глубоко, осторожно ступать вокруг спящего тигра. Загляните хотя бы в свою фамилию. Следуйте по ней назад во времени, и, может быть, вы обнаружите, что ваша родословная вымощена золотом или нашпигована ловушками.
Пока не пришли чужие, у нас не было фамилий. Когда они решили, что за нами нужно следить, нам дали фамилии, точно так же, как приклеили слово
Мы не привыкли жить ожиданием выстрелов. Стрельба. Когда это происходит, когда мы видим это на наших экранах, мы все равно думаем: нет, это не с нами. Это происходит с людьми по ту сторону экрана, с жертвами, их родными и близкими. Мы не знаем этих людей, мы даже незнакомы с теми, кто их знает. Мы далеки от того, что видим на экране, особенно от того опасного человека, всегда мужчины. Мы смотрим и чувствуем ужас, невероятность происходящего – день, два дня, целую неделю. Мы публикуем посты и кликаем ссылки, ставим лайки и дизлайки, делаем репосты и потом как ни в чем не бывало идем дальше, навстречу следующему событию. Мы привыкаем ко всему до такой степени, что даже привыкаем привыкать. Или мы только думаем, что привыкли, пока не появится стрелок, пока он не встретится нам в реальной жизни, окажется среди нас. Вот тогда стрельба будет звучать повсюду – внутри, снаружи, в прошлом, будущем, настоящем; и мы не сразу догадаемся, откуда он палит, но тела будут падать, выстрелы заставят сердце пропускать удары, вспыхнет паника, пот выступит на коже, и не будет ничего более реального, чем тот миг, когда мы нутром почуем, что конец близок.