Томми Ориндж – Там мы стали другими (страница 19)
– Ладно, мы поехали, теперь садись, Джеки, – сказала Вики.
Джеки села, но продолжала смотреть назад. Она видела, как отец мальчиков, спотыкаясь, спускается с холма. В руке он держал что-то – палку или бейсбольную биту. Картинка становилась все мельче, по мере того как лодка медленно пересекала залив.
– Мы все прошли через многое, чего не понимаем в этом мире, который создан для того, чтобы или сломать нас, или сделать настолько крепкими, что мы не можем сломаться, даже когда это необходимо, – говорил уже Харви.
Джеки поняла, что отвлеклась и все прослушала.
– Похоже, единственное, что нам остается, – это напиваться, – продолжал Харви. – Дело не в алкоголе. Нет никаких особых отношений между индейцами и алкоголем. Просто это то, что дешево, доступно, легально. Это то, к чему мы тянемся, когда нам кажется, что больше ничего не осталось. Я тоже проходил через это. В течение долгого времени. Но я прекратил пичкать себя байками о том, что алкоголь – единственное утешение в моей безысходности. Что это лекарство против той болезни, каковой является моя жизнь, мой жалкий удел, моя история. Когда мы поймем, что наша история – это то, как мы проживаем свою жизнь, только тогда мы начнем меняться, день за днем. Мы пытаемся помочь таким людям, как мы, попробовать сделать мир вокруг нас немного лучше. Вот тогда-то и начнется история. Я хочу сказать здесь, что сожалею о том, кем я был. – Харви посмотрел на Джеки, и она отвернулась от его взгляда. – Я чувствую и стыд тоже. От него не отмыться за все те годы, что мне осталось жить. Этот стыд подталкивает к тому, чтобы послать все к черту и вернуться к выпивке как средству достижения цели. Я виноват перед всеми, кого обидел за то время, когда в пьяном угаре не понимал, что делаю. Этому нет оправдания. Извинения значат не больше, чем просто… признание того, что ты облажался, причинил боль людям, но больше не хочешь этого делать. И себе тоже не хочешь причинять боль. Иногда это самое трудное. Так что давайте закроем сегодняшнее собрание, следуя нашей традиции, но обязательно послушаем молитву и проникнемся ею. Господи, дай мне спокойствие…
Все подхватили в унисон. Поначалу Джеки не собиралась участвовать в этом, но вдруг поймала себя на том, что вместе со всеми произносит молитву.
– И мудрость отличить одно от другого, – закончила она.
Комната опустела. Остались только Джеки и Харви.
Джеки сидела, сложив руки на коленях. Она не могла пошевелиться.
– Столько лет, – сказал Харви.
– Да.
– Знаешь, этим летом я возвращаюсь в Окленд. Через пару месяцев, на пау-вау, но не только…
– Мы сейчас должны вести себя, как старые добрые друзья?
– Разве ты осталась не для того, чтобы поговорить?
– Я еще не знаю, почему осталась.
– Я знаю, ты говорила о том, что мы сделали, что я сделал на Алькатрасе, как ты отдала ее на усыновление. И я прошу прощения за все это. Я не мог этого знать. Вот только что узнал, что у меня еще и сын есть. Он связался со мной через Facebook. Он живет в…
– О чем ты говоришь? – Джеки встала, порываясь уйти.
– Мы можем начать все сначала?
– Мне плевать на твоего сына, как и на твою жизнь.
– Есть ли способ это выяснить?
– Выяснить что?
– Про нашу дочь.
– Не называй ее так.
– Возможно, она хочет знать.
– Для всех будет лучше, если она этого не узнает.
– А как же твои внуки?
– Не надо.
– Мы не должны продолжать в том же духе, – сказал Харви и снял шляпу, обнажив лысину на макушке. Он встал и положил шляпу на стул.
– Что ты собираешься ему сказать? – спросила Джеки.
– О чем?
– О том, где ты пропадал.
– Я же не знал о его существовании. Послушай, Джеки, по-моему, тебе стоит подумать о том, чтобы вернуться со мной. В Окленд.
– Мы даже не знаем друг друга толком.
– Это бесплатно. Мы будем ехать на машине весь день, а потом всю ночь, пока не доберемся туда.
– Стало быть, у тебя есть ответы на все вопросы?
– Я хочу сделать что-нибудь полезное. Конечно, уже не исправишь того, что я сделал с тобой. Но я должен попытаться.
– Как давно ты в завязке? – спросила Джеки.
– С 1982 года.
– Ни фига себе.
– Этим мальчикам нужна бабушка.
– Даже не знаю. И ты ни черта не знаешь о моей жизни.
– Возможно, нам удастся ее найти.
– Нет.
– Есть способы…
– Господи, да заткнись ты уже. Перестань вести себя так, будто знаешь меня, будто нам есть о чем поговорить, будто мы хотели найти друг друга, будто мы только что не… – Джеки остановила себя, затем встала и вышла из комнаты.
Харви догнал ее у лифта.
– Джеки, прости меня, пожалуйста.
– Что, пожалуйста? Я ухожу. – Она нажала уже светящуюся кнопку вызова.
– Ты же не хочешь потом жалеть об этом, – сказал Харви. – Не хочешь продолжать идти тем же путем, что и раньше.
– Надеюсь, ты не думаешь, что станешь тем, кто в конце концов перевернет мою жизнь? Я бы скорее покончила с собой, если бы ты оказался моим спасителем. Ты это понимаешь? – Пришел лифт, и Джеки шагнула в кабину.
– Это не могло произойти случайно, должна быть какая-то причина. Что мы встретимся вот так, – сказал Харви, придерживая двери лифта рукой.
– Причина в том, что мы оба – неудачники, а индейский мир слишком тесен.
– Ладно, можешь не ехать со мной. Даже не слушай меня. Но ты сказала это в группе. Ты знаешь, чего хочешь. И сама это сказала. Ты хочешь вернуться.
– Ладно, – сдалась Джеки.
– Ладно, – повторил за ней Харви. – Это значит, что ты поедешь?
– Я подумаю, – сказала она.
Харви отпустил двери лифта.
Снова в своей комнате, Джеки легла на кровать и накрыла лицо подушкой. Потом, даже не думая об этом, она встала и подошла к мини-бару. Открыла дверцу, любуясь бутылочками виски и вина, банками пива. Поначалу это подняло ей настроение. Захотелось ощущения покоя, уюта, безопасности, и с этим прекрасно справились бы первые шесть унций[53], но она знала, что потом они неизбежно растянутся в двенадцать, шестнадцать, потому что паутина опутывает целиком, стоит только попасть в ее ловушку, стоит только сделать первый глоток. Джеки закрыла холодильник, пошарила за задней стенкой и выдернула вилку из розетки. Она вытащила его из-под телевизора и, поднатужившись, стала двигать к двери. Бутылки звенели внутри, словно в знак протеста. Медленно, шаг за шагом, она пробиралась вперед. Наконец она выставила мини-бар в коридор, потом вернулась в номер и позвонила на стойку регистрации сказать, чтобы пришли и забрали его. Она порядком вспотела. Ей все еще хотелось выпить. Можно успеть, пока они не забрали холодильник. Нет, лучше уйти. Она надела купальник.
Джеки обогнула мини-бар и пошла по коридору, спохватилась, что забыла сигареты, и вернулась за ними. Выходя из комнаты, она больно ударилась лодыжкой об угол холодильника.
– Черт бы тебя побрал, – выругалась она. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что в коридоре никого нет, она открыла мини-бар и достала бутылку. Потом еще одну. Она закатала шесть миньонов в полотенце. Потом еще десять. В лифте она держала сверток с бутылками обеими руками.
Она вернулась к безлюдному бассейну, нырнула и оставалась под водой, сколько могла. Каждый раз, выныривая, она проверяла, на месте ли полотенце. Боль приходит, когда надолго задерживаешь дыхание. Облегчение наступает, когда делаешь глоток воздуха. Но боль и облегчение перебивают друг друга, если выпить, после того как даешь себе зарок не пить. Джеки ушла под воду и плавала взад и вперед, делая вдохи, когда становилось невмоготу. Она думала о своих внуках. О той фотографии, на которой они стояли с Опал. Она видела перед собой лицо Опал и ее глаза, умоляющие:
Джеки вылезла из бассейна и подошла к полотенцу. Она поправила сверток, а потом подбросила его высоко в воздух, над водой. Она смотрела, как белое полотенце медленно спланировало на воду и раскрылось; проследила за тем, как бутылки опускаются на дно. Она повернулась, вышла через распашную дверь и вернулась в свою комнату.
Сообщение, которое она послала Опал, было предельно кратким:
Орвил Красное Перо
Орвил стоит перед зеркалом в спальне Опал, облаченный во все регалии, но выглядит нелепо. Он не то что надел их задом наперед, да даже и не знает, что сделал неправильно, только все как-то не так. Он двигается перед зеркалом, и перья головного убора дрожат. Он улавливает нерешительность, беспокойство в своих глазах – там, в зеркале. Его вдруг охватывает страх, что Опал может зайти в свою комнату, где Орвил… что? Пришлось бы слишком многое объяснять. Интересно, что бы она сделала, если бы застукала его? С тех пор как они оказались на ее попечении, Опал открыто выступала против того, чтобы кто-то из них изображал из себя индейца. Она относилась к этому так, словно речь шла о выборе, который они должны сделать сами, когда станут достаточно взрослыми. Как каждый решает для себя, когда можно выпивать, водить машину, курить или голосовать. Или «индействовать».