Томаш Ржезач – Александр Солженицын. Портрет без ретуши (страница 19)

В целом жизнь подтвердила, что профессор Симонян в своем анализе оказался прав. Вот еще одно, пусть косвенное, доказательство. Возвратившись из заключения, Солженицын будет испытывать перед Симоняном болезненный страх. Он не осмелится показаться ему на глаза. Чувство страха было столь велико, что назвать фамилию Симоняна он побоялся. А как известно, Солженицын в своих книгах любит ставить под удар своих бывших друзей, называя их подлинные имена. Он попытается бросить в него камень в книге «Архипелаг ГУЛаг», но имени его не назовет. К. Симонян там фигурирует как «один наш школьный приятель»…

Итак, картина, которую нам преподносят Наталия Алексеевна Решетовская и сам Солженицын, несколько иная. Илья Соломин хорошо знал, для чего он просматривал вещи своего командира. Только два человека в этой сцене почти ни о чем не догадывались: майор и капитан контрразведки. Они даже не подозревали, что конвоируют человека, который – как бы невероятно это ни казалось – ждал их.

Девятого февраля 1945 года Солженицын почувствовал себя счастливым человеком: он мчался навстречу жизни, полной безопасности, – в даль, где не рвутся снаряды, не свистят пули, где не нужно ежесекундно бояться ни взрыва мин, ни бомб.

Противоречиям его действий, его изворотливости нет конца. И только в одном случае Александр Исаевич, описывая свой арест, скажет правду. Это когда он заявит, что пережил арест, вероятно, легче, чем можно было себе это представить.

…Закончив свою беседу с Кириллом Семеновичем Симоняном, я сказал ему:

– Уважаемый профессор, я не могу так написать. Это выглядит как клевета. Скажите мне об Александре Солженицыне что-нибудь хорошее, положительное, это нужно объективности ради.

Он посмотрел на меня понимающим и немного грустным взором.

– Это был отличный математик, – произнес он непривычно жестко.

Глава VI. «Гримаса истории»

Псевдомученик

Итак, Солженицын в камере предварительного заключения. Это не самое приятное место под солнцем, но гранаты здесь не рвутся.

Поистине роковой оказалась в судьбе Александра Исаевича Солженицына его детская ссора с Каганом. И сейчас, когда прошло столько лет, в своих расчетах он все еще продолжает придерживаться тогдашнего своего убеждения, в соответствии с которым выгодно стать жертвой и, быть может, многое потерять, чтоб приобрести – или сохранить – главное. Поэтому он умышленно и спокойно отказывается от капитанского звания, позволяет лишить себя боевых наград, меняет относительные удобства батареи звуковой разведки, где жил как барин, на неудобства одиночного заключения.

Насколько верна аргументация профессора Симоняна? У Лубянки не слишком хорошая репутация: почитаешь о методах допросов в советских тюрьмах, описанных Солженицыным в его сочинении «Архипелаг ГУЛаг», и возникает такая ужасная картина, что Дантов Ад по сравнению с этим кажется детским садом. Но разве можно утаить от всех пытку целых тысяч или полное исчезновение десятков тысяч людей? Нет, это невозможно. Нет и никогда не будет на свете такой службы государственной безопасности, которая сумела бы заткнуть рот всем.

Если бы все действительно было так, как это подано в «Архипелаге», интерпретация профессора Симоняна не выдерживала бы никакой критики; она противоречила бы основному свойству солженицынского характера, побудившего его отправиться в тюрьму, – трусости. Однако… Кирилл Семенович Симонян столь же хороший психолог, как Солженицын математик.

Во время моей встречи в больнице доктор К. С. Симонян вспоминал:

– Как-то я беседовал с участником одного научного симпозиума, который только что вернулся из зарубежной поездки. Он много интересного рассказывал о таинственных явлениях человеческой психики, о научных открытиях в мире. И неожиданно, коснувшись вскользь поведения Солженицына, он метко сказал: «Личность Солженицына сейчас видна со всех сторон, как вошь на ладони. Он порядком уже и там надоел».

К. С. Симонян, рассказывая мне об этом некоторое время спустя, задал мне такой вопрос: «В самом деле, содруг, а не слишком ли много внимания уделяется Солженицыну?.. – И тут же лаконично резюмировал: – Он явно не стоит того, ведь это лишь гримаса истории».

Значит, Симонян прав. Ведь не зря он был убежден в том, что Солженицын, как «великий калькулятор», учел в своих расчетах и самое важное – свою трусливость.

Если «расколешься» – ничего с тобой не случится. Такого принципа придерживаются следователи всех тюрем мира. Но у исторического метода – непреложное правило: audiatur et altera pars – следует выслушать и другую сторону.

Предоставим слово Александру Исаевичу Солженицыну, лауреату Нобелевской премии в области литературы:

«Если бы чеховским интеллигентам, все гадавшим, что будет через двадцать – тридцать – сорок лет, ответили бы, что через сорок лет на Руси будут введены самые гнусные допросы из всех здесь известных – сжимать череп металлическим обручем, погружать человека в ванну с кислотой, связанного и голого оставить на съедение муравьям или клопам, вставлять ему в анальное отверстие раскаленный на примусе шомпол („секретное тавро“), медленно раздавливать сапогом половые органы и – как самое легкое – многие сутки не давать ни спать, ни пить, избивать до кровавого тумана, – и тогда никакой чеховский спектакль не закончился бы, потому что всех героев увезли бы в сумасшедший дом».

Какой кошмар! Да, это невероятный кошмар…

Но проанализируем подробнее его метод повествования. Он характерен для Солженицына с точки зрения художественного стиля писателя и достоверности его высказываний.

На суперобложке упомянутого солженицынского «сочинения» напечатан текст: «Солженицын описал здесь историю ГУЛага – невероятной островной империи насилия и террора – на основе фундаментальной концепции, с документальной скрупулезностью современного историка…»

Наивному человеку может показаться, что действительно с документальной скрупулезностью. Он рассказывает, каким мучениям кого-то подвергали, и даже указывает их инициалы. Это выглядит серьезно, таинственно и даже героически – Солженицын не хочет, чтобы органы советской безопасности «мстили» его информаторам… Однако первичные материалы получены из вторых рук. И нет никаких ссылок на то, где и как они сохранились.

Неужели «современному историку» Солженицыну не известно, что еще в древние времена был выдвинут обязательный для каждого историографа принцип «допроса свидетелей» – каждому вменялось в обязанность указывать точный источник? Почему он не указывает, что эти материалы находятся, например, в его личном архиве в форме, скажем, записей, магнитофонной ленты и т. п.? А коль они получены в личных беседах, почему бы это не указать? Потому что так эффектнее. В результате обман, настолько примитивный, что на первый взгляд его трудно не обнаружить.

«Все, что рассказывает Солженицын, – это лагерный фольклор, – говорит мне Николай Виткевич, – в лагерях он всегда общался только с теми, кто жаловался и был способен преувеличивать. С людьми, которые смотрели на вещи трезво и говорили правду, он разговаривать не желал. Большинство заключенных имеет склонность преувеличивать свои страдания или тяжелую судьбу, рассказывать всякие небылицы, чтобы выглядеть привлекательнее, – таких-то типов и выискивал Саня Солженицын». Так говорит человек, которого Солженицын «посадил» и который некоторое время находился в заключении вместе с ним.

Но возвратимся еще раз к приведенным Солженицыным примерам. Прочие адские кошмары здесь вообще не подтверждены документально. Кого отдали на съедение муравьям и клопам? Солженицына? Его товарища по камере? Кому раздавили сапогами половые органы и кого мучили раскаленным шомполом? Он не помнит таких данных?.. И весь дьявольский рассказ «современного историка» Солженицына теряет правдоподобность.

На Лубянке

Если проанализировать две главы из романа («Следствие» и «Первая камера – первая любовь»), то вскроется еще одно обстоятельство, которое даст прямой ответ на вопросы, какими методами допрашивали Солженицына и верна ли теория профессора Симоняна.

Весьма интересно, что Солженицын почти не пишет о том, как его самого допрашивали. В одном только случае он упоминает, что следователь, еще в прифронтовой полосе, якобы украл у него портсигар. Затем следует драматическое описание ночных допросов. Солженицын, который обычно так любит говорить о себе, превозносить только себя, почему-то ведет повествование от второго лица и весьма неопределенно. Не нужно быть следователем, чтобы увидеть противоречивость его суждений. Это легко бросается в глаза, когда читаешь его публикации или беседуешь с ним. Вот, например, он пишет:

«После четырех суток моего поединка со следователем, дождавшись, чтоб я в своем ослепительном электрическом боксе лег по отбою, в двери камеры загремели ключом. Я слышал это отчетливо, но мне хотелось хотя бы на три сотых доли секунды, пока не раздастся голос надзирателя: „Встать! На допрос!“, положить голову на подушку и притвориться спящим. Однако надзиратель произнес: „Встаньте! Соберите постель!“»

И Александра Исаевича Солженицына перевели в камеру № 67. В общую камеру.

«Хотя после отбоя прошло каких-нибудь четверть часа, обитатели камеры № 67 при моем появлении уже спали».