Томас Вулф – Там, за холмами (страница 4)

Все это входит в историю, создает картину. Но не Миф фальсифицирует истинную сущность человека (несмотря на наши развенчания нынешних правдоискателей – дай Бог, чтобы они сами были развенчаны!) Миф – это правда. Пусть сомневающиеся отрицают, что Линкольн любил пошутить и умел это делать; раскалывал рельсы; был очень сильным; говорил «х – л» и «д – н»; насколько мы можем судить, был резок в своей речи и говорил, что его ноги достаточно длинны, чтобы достать до земли (что, конечно, было высоким смыслом); подхватил грязную свинью; был прогнан женой за дверь – да, и даже когда его смущало присутствие окружающих дам на железнодорожной платформе, сказал маленькому мальчику, который указал на какое-то слово, нацарапанное на стене другими маленькими мальчиками, что оно обозначает «Станция, сынок,… название, сынок, определенной станции… самой важной станции… станции, на которой сходит и выходит больше людей, чем на любой другой станции в мире».

Миф, значит, любить еду, женщин и выпивать?… Миф – знать, как используются кукурузные початки в деревне? Уметь сказать «–» и пошутить по этому поводу? Быть юристом, иметь «высокий и писклявый голос» и при этом уметь говорить по-геттисбергски?

О, маленькие человечки, идемте, идемте!

Тогда к чему этот Миф?

Миф основан на вырванном факте: вырванном из контекста десяти тысяч дней и колеи дорог, опустошенности давно потерянных голосов, ревности ноздрей в марте, зимнего воя в дубраве, сверхфетишизации тоскливого ожидания, пустоты незапамятных часов.

Ведь дело не в наличии или отсутствии веры. Это просто факт видения. Видим – спасаемся. Полувидящие – хуже слепых. И ошибаемся.

Поэтому важно знать, что Уильям Джойнер «наложил чашу на бар». Но еще важнее знать, что Уильям Джойнер был человеком, который научился читать книги.

Возможно, в какой-то более поздний период человеческой истории отпадет всякая необходимость в печати, и чтение книг, книгописание, книгоиздание, все эти разветвленные аксессуары, накопившиеся со времен старика Гутенберга, станут (благодаря какой-то системе психофонов, принтоскопов, эмпатических волн или типа телепатий, или еще чего-нибудь странного и невероятного, о чем мы не можем знать) такими же доисторическими, как динозавр. Но во времена Уильяма Джойнера эта вещь была известна – и не только известна, но, помимо речи, являлась самым быстрым и распространенным способом общения; и дело в том, что, будучи неграмотным до сорока лет, не начитанным, не обученным, не знающим даже, как выглядит его собственное имя в обычном шрифте, он научился этому!

Почему?

Мы не знаем; и не можем угадать причину, кроме того, что люди когда-то искали Индию, и отваживались на поиски нечеловеческие моря за краем мира, в своих раковинах из гребешков; и смотрели друг на друга с «дикой догадкой». Что же касается всех прочих предшественников – возможных Джойнеров в Средние века, с Розами или королем Карлом – пусть их ищут другие: все должно иметь свои пределы, и наш собственный находится там, в Старой Катобе, с «Мишкой» Джойнером, на холмах дома.

Какое бы семя ни произвело его на свет или какое бы ядро ни было в его собственном неизвестном наследии, этот человек был «там» – и не только «нарезал круги», но и научился читать книги. И из всех фактов, которые можно подтвердить, из всех черт, связывающих воедино род Уильяма Джойнера, ни одна не является более странной, чем его уважение к учебе.

Откуда оно взялось?

За столетие, прошедшее со времен старого «Медведя» Джойнера, в этих горах сменилось несколько тысяч людей, носящих его имя. Некоторые из них были горцами, придавленными нищетой, которые так и не научились писать или выводить в печатном виде свои имена. Другие были полуграмотными. У других были зачатки образования. Другие достигли в мире коммерческой известности: кто-то был адвокатом, врачом, бизнесменом; был проповедником, то тут, то там; было больше, гораздо больше, чем обычная россыпь «радикальных мыслителей» – «атеистов и агностиков» (то есть людей, открыто обсуждавших божественность Иисуса Христа или существование «загробной жизни»); были и «радикальные взгляды» (люди, оспаривающие общепринятые нормы права и собственности): Один из них баллотировался в Конгресс под предводительством Юджина Дебса и получил восемь голосов – правда, говорили, что его сыновья и братья за него не голосовали). В горных районах Джойнеры и по сей день пользуются репутацией «странных». Это слово не является презрительным, поскольку в целом, независимо от положения, Джойнеры – уважаемые люди. Но любое отклонение от нормы в них никого не удивляет: люди привыкли воспринимать это как нечто обыденное и ожидаемое. Если Джойнер – «атеист», «агностик», «социалист», «радикал», это воспринимается потому, что Джойнеры – «странные».

Но опять же – почему?

Все эти «эксцентричные» качества, которые на протяжении ста или более лет заставляли соседей воспринимать Джойнеров как людей особого типа и «странных», есть не что иное, как признаки обостренного любопытства, вопросительного, зондирующего и исследующего интеллекта, которого не было у их соседей. Вот в чем тайна – если это тайна, то единственная тайна, которая существует.

Джойнеры всегда были «индивидуалистами». Впрочем, как и все горцы. Однако другие горцы индивидуалисты более удобны. Большинство горцев – индивидуалисты в узких рамках условностей. Правда, они идут своим путем, устанавливают свои законы, «ничего не берут ни у кого» – но все это подчиняется жесткому кодексу. Они клановы, подозрительны к чужакам, потеряны в мире, недоверчивы к внешнему миру – конформны, правда, в своей неконформности. Ведь даже когда они идут своим путем и убивают своего человека, они беспрекословно подчиняются особому закону своего мира.

В этом отношении Джойнеры все отличались от своих соседей, и образец расхождения был задан основателем клана. В те времена, когда в дикой местности все люди были неграмотными, когда знания, содержащиеся в книгах, были бесполезны, ничто не могло устроить старого «Медведя» Джойнера, кроме того, что он должен был научиться читать.

Позднее, как уже говорилось, генеалоги аборигенов пытались объяснить отличие Захарии Джойнера, прослеживая его род до средневековья. Это было бесполезно. Ответ лежал ближе к дому. Ведь никто так и не узнал, откуда родом его отец. Да это и не имело значения. Старый «Медведь» Джойнер происходил из того же места и был того же рода, что и все остальные люди в горах. Но он был человеком, который научился читать. И в этом кроется суть всей загадки.

Глава третья. Великий раскол

Если, как говорит Карлайл, история мира записана в жизни его великих людей, то и дух народа запечатлен в героях, которых он выбирает. Лучшей иллюстрации этого факта, чем жизнь Захарии Джойнера, не найти. С исторической точки зрения его положение достаточно надежно. Правда, наибольшая слава пришла к нему там, где он сам хотел бы быть – на родине. Его имя не достигло национальной известности Уэбстера или Кэлхуна; несомненно, большинство людей за пределами Катобы затруднились бы назвать его имя. Но историки запомнят его как лидера в делах собственного штата на протяжении почти пятидесяти лет; как способного и находчивого губернатора; позднее – как одного из наиболее ярких и колоритных лидеров дебатов в Сенате США; и в целом, если взвесить и оценить всю историю его жизни, как человека, обладавшего большими природными способностями и умом, учитывая его место, время и положение.

Он руководил делами своего штата во время Гражданской войны, руководил мужественно и умело. В тяжелые периоды он не поддавался угрозам и не поддавался истерии народных чувств. В последние дни существования Конфедерации, когда армии испытывали острую нужду, он сдержанно отказал Джефферсону Дэвису в требовании отдать почти семьдесят тысяч костюмов, обуви и пальто, которые принадлежали штату и находились в его распоряжении. Он прямо и без извинений отказался, заявив, что оборудование будет использовано в первую очередь для реабилитации его собственного народа; и хотя этот акт бунтарства вызвал горькие осуждения со всех сторон, он остался при своем решении и не стал отступать.

Позже, в мрачные времена Реконструкции, военной оккупации, черных легислатур и ночных всадников, он оказал еще большую услугу своему штату. И завершил свою долгую жизнь, полную почестей и достижений, в качестве члена Сената страны, в которой он умер во время последней администрации Кливленда, в 1893 году.

Все эти факты достаточно хорошо известны, чтобы сделать его место в летописи страны надежным. Но для жителей Катобы его имя значит гораздо больше, чем это. Они хорошо знакомы с историей его жизни и послужным списком его должностей в том виде, в каком они изложены здесь. Но эти почести и достижения, как бы великолепны они ни были, сами по себе не объясняют того места, которое он занимает в сердце Катобы. Ведь он – их герой: в самом локальном и конкретном смысле они чувствуют, что он принадлежит им, не может принадлежать ничему другому, принадлежит им и только им. Поэтому они любят его.

Он был не только их родным Линкольном – сыном своей глубинки, шедшим к славе по бревенчатому пути, – он был их Крокеттом и Полом Баньяном в одном лице. Он был не только их героем, он был их легендой и мифом. Он был, да и по сей день остается, своего рода живым пророчеством всего того, чем они сами хотели бы стать; местным божеством, вылепленным из их глины и дышащим их воздухом; языком, который произносил слова, голосом, который понимал и говорил на языке, на котором они хотели, чтобы он говорил.