Томас Вулф – Письма. Том первый (страница 18)
Мистер Уильямс, временами мое сердце сжимается от осознания сложности жизни. Я знаю, что еще не просмотрел все до конца; я заблудился в пустыне и едва ли знаю, куда идти. Ваши слова преследуют меня почти даже во сне: «Как может быть единство посреди вечных перемен?» В системе, где все вечно проходит и разрушается, что есть неизменного, настоящего, вечного? Я ищу ответ, но он должен быть мне продемонстрирован. Простого утверждения недостаточно. На днях вечером я читал «Адонаиса» Шелли, по-моему, действительно великого поэта. Красота его строк…
[Остальная часть письма утеряна]
Джулии Элизабет Вулф
Дорогая мама:
Я со дня на день ждал ответа на свое письмо, доставленное спецпочтой. Твоему последнему письму уже пять недель. За три с половиной месяца я дважды получал от тебя весточку. В начале лета я неоднократно писал тебе, прежде чем получил ответ. Теперь ты единственная, кто пишет мне из дома, и ты почти покинула меня. Я глубоко осознаю свой долг перед тобой и твою щедрость, но как мне истолковать твой отказ писать мне?
Если бы я сейчас заболел, мне было бы больнее получить от тебя весточку, чем не получить, потому что я не верю в ту привязанность, которая вспоминает о себе только во время болезни или смерти.
Через две недели мне исполнится двадцать один год – по закону, это начало взрослой жизни. Если настало время, когда я должен уйти в самостоятельную жизнь, так тому и быть, но, пожалуйста, постарайся не относиться ко мне с тем безразличием, пока я один и далеко, которое характеризует нашу переписку (или ее отсутствие) в течение последнего года. Ты не могла бы намеренно проявить жестокость по отношению ко мне, но ты это сделала непреднамеренно. Дядя Генри говорит, что это семейная черта – забывать, как только я исчезаю из виду, но как, ради всего святого, я могу поверить, что ты забудешь меня через год.
Ты не хотела видеть меня дома, ты ничего не сказала о моем возвращении, и я позабочусь о том, чтобы твои желания и желания всей семьи были удовлетворены. В своем письме ты говорила, что приедешь сюда в сентябре. С тех пор ты не сочла нужным сообщить мне ни о своем приезде, ни о дате приезда, ни о каких-либо своих планах. В четверг меня выселяют из моей комнаты – она арендована на следующий год. Мне некуда идти. Я ничего не слышал от тебя. Ты – единственная, с кем я могу обсудить свои планы, а ты лишила меня даже этой связи. Я не могу, не буду больше писать. Я слишком глубоко взволнован, слишком огорчен и разочарован, чтобы добавить что-то к тому, что я написал.
Я не золотоискатель, не паразит. У меня было больше, чем у других, но я не лишаю их ни единого пенни. В нашей семье я никогда не занимала чью-либо сторону. Я никогда не принимала участия в этой жалкой фракционности, в разделении на пары… [на этом письмо обрывается]
Джорджу Пьерсу Бейкеру
Дорогой профессор Бейкер:
Прочитав многочисленные замечания, называемые критикой, по поводу моей пьесы, и несколько критических замечаний, которые я считаю достойными этого звания, я чувствую себя вынужденным сделать несколько реплик в защиту моей пьесы. Бесполезно, конечно, пытаться приводить доводы в пользу моей пьесы; если она не понравилась публике, я должен сыграть роль человека и проглотить пилюлю, какой бы горькой она ни была.
Многие зрители, похоже, считают, что я сговорился сделать их жизнь как можно более неудобной на протяжении тридцати пяти минут. Одно из крылатых слов, которое постоянно используют эти люди, – «депрессивная» пьеса. Моя пьеса была названа «депрессивной» в критике так много раз, и с таким малым запасом просветляющих доказательств, что я даже сейчас сомневаюсь, что же именно так угнетает эти нежные души.
Моя пьеса многословна, признаю, [но я] понимаю, что они не имели в виду именно это. Их угнетала сама пьеса, ее тема, а не манера и исполнение.
Теперь давайте проанализируем причину этой депрессии. Связана ли она с каким-то чудовищным искажением характера? Думаю, нет. Ричард, каким он является сейчас, может быть, немного придира, но он не заслуживает сочувствия. Доктор Уивер, усталый, измученный, добрый человек, несомненно, заслуживает более теплых чувств. Можем ли мы испытывать только отвращение и неприязнь к такому бедному невежественному дьяволу, как Том Уивер, который питается ненавистью, потому что никогда не знал ничего другого? Разве Лора, Мэг и Робертс вызывают у нас ненависть? Нет, я думаю, что нет. Этих хороших людей шокирует только концовка. Очень жаль, что Ричард должен пройти путь своих отцов. Можно понять его дядю Тома, но у Тома нет того тонкого понимания этих вопросов, которое было бы у человека из Гарварда. Но видеть Ричарда, которого они постоянно называют «идеалистом» (потому что, полагаю, он предпочитал заниматься своей профессией, а не выходить на улицу и стрелять в соседей – вполне нормальное желание), – видеть, как он разбивается после всех своих прекрасных разговоров, – это выше их сил. Боже мой!
Все, что мне нужно сделать, чтобы угодить этим людям, – это немного изменить концовку. Ричард может встречаться с Робертсом, а не с отцом. Том Уивер может ускользнуть с избитым выражением лица, а речь под занавес может быть предоставлена доктору Уиверу, который, подняв голову, скажет: «Слава Богу! Он победил там, где я потерпел неудачу». Таким образом, причина депрессии будет устранена с помощью этих небольших изменений, и занавес опустится, заставив зрителей расходиться по домам в счастливом расположении духа, зная, что добродетель и высшее образование победили, а меня – пойти и прыгнуть в реку Чарльз. Этого не может быть! Моя пьеса закончилось, им не придется страдать снова, но даже сейчас они не могут уговорить меня изменить концовку.
Если зрителей угнетает моя пьеса, то меня угнетает моя публика. Боже правый! Чего они хотят? Что они хотят, чтобы я сделал? Неужели эти люди настолько закутаны в вату, что не желают смириться с неизбежностью поражения в подобной борьбе? Пусть я напишу презрительную эпопею о подлости маленького городка (любимая тема в наши дни), в которой директор терпит поражение от салонной и превратной клеветы девиц, и они будут аплодировать мне под эхо: «Это жизнь! Это реальность! Это игра великих и жизненных сил!» Но пусть человек падет в чудовищной борьбе с такими эпическими вещами, как горы, и это будет просто уныло и гнусно-реалистично. Они не видят в такой борьбе никакой поэзии.
Зачем мне вообще беспокоиться обо всем этом? Я хотел бы быть возвышенным и выше подобной критики, чувствовать себя статуей, на которую напал рой ос, но эти вещи [ – ?] и подталкивают меня. Я потел честной кровью над, как мне казалось, честной пьесой. Если мои мотивы были таковы, то я, по крайней мере, заслужил достойную, честную критику. Я не толстокожий.
В этой пьесе также много говорилось о моей «психологии» и «философии». Если мне приходится иметь дело с этим жаргоном, то позвольте мне сразу же помириться со всеми «тонко чувствующими психологами». Должен ли я быть обвинен в том, что выражаю свою личную философию в каждой пьесе, которую пишу? Должно ли мнение, высказанное одним из моих персонажей, вырываться из его уст и вкладываться в мои, как официальное кредо? Один критик нашел ошибку в высказывании Ричарда о том, что «человек может покинуть море, город или страну, но не часто он покидает горы». Зачем обвинять меня в подобном высказывании? Я его не говорил. Это сказал Ричард. И все же критик будет спорить со мной об истинности мнения, высказанного человеком, испытывающим антипатию к окружающей среде, вызванную тем, что, по его мнению, является самой удерживающей силой этой среды. Ричард сказал, что ненавидит горы. Я никогда не говорил ничего подобного. Уивер не видел там красоты. Я вижу великую красоту. Том Уивер выразил веру в целебное свойство огнестрельного оружия излечивать межсемейные расстройства. Надеюсь, меня не обвинят в подобной «философии», ибо кажется, что каждое случайное наблюдение обязательно будет причислено к философии.
Другие не понимают того, что они называют «психологией» Ричарда. Они не могут понять, как он мог выражать те мнения и убеждения, которые у него были, и в конце концов сдаться. Если уж нам приходится возиться с «психологией», позвольте мне сказать, что сдача Ричарда не имеет отношения к психологии отдельного человека. Это связано с психологией обстоятельств и ситуации. Слушая такую критику, можно подумать, что Ричард волен поступать по своему усмотрению, но вся борьба в пьесе – это борьба между его внутренним убеждением и внешним давлением. И внешнее давление побеждает.
Если они упускают даже это – единственную жизненно важную вещь в пьесе, – значит, я действительно самый жалкий и несчастный из бездельников, пишущих пером, и должен знать достаточно, чтобы уйти сейчас, пока я не дошел до того, что люди скажут: «Лучше бы ты умер, когда был маленьким мальчиком».