Томас Тессье – Фантом. Последние штрихи (страница 79)

Маленький доктор раскачивался взад-вперед на крутящемся стуле. Он сидел у консоли и говорил в микрофон, выводящий его слова на колонки, которыми были оборудованы застекленные ящики. В руке он держал большой бокал. Комната и ящики были ярко освещены. Шло собрание. Внимание было обязательным условием. Фоном играли инструментальные версии старых хитов. Обычный вечер в саду пыток.

– Прежде чем мы обсудим убийство как преступление, – продолжал Нордхэген, – необходимо напомнить, что оно – эксперимент природы. Через нас, людей, природа ввела убийство в биологический порядок на этой планете. А мы, в свою очередь, сделали убийство социальным экспериментом. О да. Так что оно – дважды эксперимент. Отсюда возникает неизбежный вопрос: какое у нас есть право судить эксперимент на стадии проведения? Думаю, никакого. Думаю, наш лабиринт правил и законов предопределен более широким порядком вещей – законами природы, которые главенствуют над нами.

Нордхэген замолчал, чтобы перевести дыхание и сделать глоток вина. Из динамиков зазвучала мелодия «Милая Сью».

– Итак, мы вычеркиваем первый пункт, убийство, так как оно находится не в нашей юрисдикции, – объявил Нордхэген. – Все согласны? Хорошо.

Возражений действительно не последовало.

– Теперь перейдем к моральному безумию. Мой дорогой преподобный, это ваша специализация, не так ли? Чистой воды демагогия, если можно так выразиться. Моральное безумие. Нечего сказать, веская формулировка.

Нордхэген замолчал, обдумывая линию защиты. Его обезображенное лицо скривилось в недовольной гримасе, словно обвинение оскорбило его до глубины души.

Я передвинул диван к боковой стене, подальше от глаз Нордхэгена и слепого взгляда стеклянных дверей. Я полулежал на диване, вытянув ноги перед собой, и наблюдал за происходящим, но старался не принимать в этом никакого участия. Лина лежала рядом со мной. В руках мы держали бокалы с напитками, но алкоголя мне было мало. Я чувствовал себя корягой, выброшенной на берег странной утопии Роджера Нордхэгена.

Я участвовал в этом уже несколько дней – нет, недель. Время казалось размытым. Оно не шло быстрее, просто у него исчезли границы. Когда вы попадаете в кошмарный сон, из которого не выбраться, можете выбросить часы и календарь.

У меня была работа, были обязанности. Чтобы инфернальный механизм функционировал без сбоев, требуется осторожность и внимание. Нордхэген наладил сложную систему жизнеобеспечения. Я готовил питательные смеси. Отмерял и вводил алкоголь, наркотики и лекарства. Обеспечивал развлечения и стимуляцию мозговой активности. А также выполнял рутинные работы по промывке труб, замене фильтров и установке капельниц.

Я даже смог внести некоторые улучшения. Я лечил мозоли, на которые Нордхэген не обращал внимания, и смазывал оковы в местах соприкосновения с кожей. Одной из главных задач была борьба с инфекциями. Пленники Нордхэгена практически постоянно принимали антибиотики.

Сначала я с головой окунулся в работу. Решая небольшие, индивидуальные проблемы, я мог закрывать глаза на всю картину и чувствовал, что приношу хоть какую-то пользу в этих невообразимых обстоятельствах. Но со временем мне становилось все сложнее и сложнее сочувствовать этим людям. Их жалобные стоны и плач, к которым я в начале относился с пониманием, стали невыносимы. Я пытался им помочь, что еще им надо?

Каждый раз, открывая стеклянную дверцу, я говорил: «Заткнись». Я начал убеждать их в том, что они не менее виноваты в своем положении, чем Нордхэген. Казалось, эти существа больше не вызывают у меня эмоционального отклика. Мне все сложнее было относиться к ним как к людям. Когда я приближался к ним, часть моего мозга отключалась, и я выполнял обязанности на автомате. Возможно, это была своего рода самозащита. Если принимать все близко к сердцу, можно умереть внутри. Поэтому я зачерствел и вскоре перестал помогать им. Я подходил к ним только при необходимости и ограничил свои обязанности поддержанием функционирования системы жизнеобеспечения на базовом уровне. Снова и снова я напоминал себе, что это – не мое дело. Я случайно оказался во всем этом замешан. Королевство Нордхэгена – всего лишь транзитная остановка. Мой поезд остановился в этом аду по пути в другое место. И у меня есть сквозной билет.

У меня было несколько фантазий о развитии событий, и все они были связаны с Линой и мной. Мы могли бы пойти в полицию и положить конец этому кошмару. Простите, но вы должны увидеть, что происходит в подвале здания на Маунт-стрит. Да, мы сами шокированы. Мы понятия не имели, и так далее. Можете представить, что мы испытали, когда он впервые нам все это показал. Жесть.

Но что скажут пленники, когда их освободят? Она замешана в этом давно. Он тоже соучастник, хотя пришел недавно. Он помогал преступнику. Он не отказался и не сбежал. Заткнись, говорил он нам каждый раз. Ему было наплевать на нас. И ему нравились наши мучения, правда.

Нет, мучения ему не нравились. Но ему действительно было плевать. Что я мог сделать? Пойти в полицию – не вариант. Так или иначе, это уничтожит нас всех, в том числе Лину и меня. Даже если по чудесному стечению обстоятельств нам удастся избежать наказания, мы превратимся в прокаженных до конца наших дней, куда бы ни уехали. Мои фантазии оставались фантазиями без возможности претворить их в жизнь.

Какое-то время я размышлял над тем, правильно ли я понимаю роль Лины во всем этом. Она сказала мне, что помогала. Но помогала в чем? Я был уверен, что она не принимала участия в ампутациях и убийствах. Но больше всего мне хотелось верить в то, что она не служила приманкой для кого-нибудь из пленников Нордхэгена. Никого не заманила в логово Доктора Смерть. Как-то утром, когда мы вдвоем находились в аптечном пункте, я решил спросить ее напрямую.

– Ты привела кого-нибудь из них к Нордхэгену? – спросил я как бы между прочим, но из-за волнения мой голос звучал сдавленно. – Есть среди них кто-нибудь, кого ты сама нашла?

– А ты как думаешь? – резко ответила она.

– Думаю, что нет.

– Но все же спросил.

– Мне все равно, – сказал я удрученно, боясь, что делаю только хуже. – Но я хочу знать. Мы с тобой всего лишь наемные работники, ведь так?

Лина с горечью посмотрела на меня, потом кивнула и вышла из комнаты. Я надеялся, что стал немного ближе к правде. Мы являлись частью этого кошмара, но все же он принадлежал Нордхэгену, был его королевством, его фантазией, его безумием. Не моим и не Лины. Это все, что имело значение.

– Как говорил доктор Хабаш[31], невинных в этом мире нет, – декламировал Нордхэген перед своей паствой. – Само понятие «невинности» недостижимо.

Кажется, Нордхэген перешел с темы отсутствия морали на какую-то другую, но я не следил внимательно за ходом его выступления. Подобные собрания проходили каждый вечер. В динамиках звучала песня «Нежные воспоминания». Я достал из ведра со льдом очередную бутылку шабли и наполнил бокал, потом смочил палец вином и засунул руку Лине под блузку и бюстгальтер. Она подскочила от холода, но потом улыбнулась, а ее сосок отреагировал на мое прикосновение.

– Меня уже ничего не удивляет, – продолжал разглагольствовать Нордхэген. – Я вижу будущее и осознаю его трагичность, но не впадаю в уныние. Наоборот. Осознание трагичности бытия придает мне сил и руководит мной, потому что в этом весь смысл: тем, кто видит будущее, суждено его приблизить. Поэтому меня ничего не удивляет. Я уже давно смирился со своей участью орудия в руках обстоятельств.

Может, ты и смирился, а я нет, думал я. Сейчас, в королевстве Нордхэгена, я был доктором, сторожем, сиделкой, сантехником и разнорабочим, но понимал, что меня ждет. Роджер видел во мне своего преемника.

Лина не справится в одиночку. Ей понадобится помощь. Нордхэген готовил меня к тому, что после его смерти я буду заботиться о его людях. Я был его учеником, наследником престола. Моя любовь к Лине сделала это возможным. Мы с ней сможем править здесь на протяжении нескольких десятилетий. Нам же больше нечего делать, ведь так?

– Груз истории лежит на моих плечах, – продолжал трепаться старый дурак. – И мне нелегко.

Лина, темный ангел, воплощение тайны, была для меня всем. В ней заключалась вся моя оставшаяся жизнь. Порой мне казалось, что я жив благодаря ей. В одиночку в королевстве Нордхэгена я бы не выжил.

– Я вас не игнорирую, – тараторил Нордхэген, – а слушаю, забочусь о вас. Разве нет? У вас есть право голоса, ваши мнения имеют значение.

Он говорил все громче. Скоро он начнет агрессивно орать в микрофон. Каждый вечер развивался по одному и тому же сценарию. Начало собрания было вменяемым, если можно так выразиться в подобных обстоятельствах. Нордхэген выслушивал жалобы и просьбы, вел диалог со своими людьми, словно король, принимающий просителей. Затем следовал монолог Нордхэгена – смесь лекции, проповеди, судебных прений и вдохновляющей речи. Наконец собрание завершалось надменными тирадами и встречными обвинениями. Пленники Нордхэгена оказались неблагодарными, чего он никак не мог постичь.

Я еще не разобрался в тонкостях управления консолью и командным пунктом. Разнообразные циферблаты, переключатели, мониторы, сенсоры и электрические дисплеи не имели подписей, поэтому я не понимал, как ими пользоваться. Да и не хотелось мне в этом разбираться. Нордхэген как-то похвастался, что с помощью этой системы может контролировать чувства и эмоции своих людей, и я ему верил. Я видел, как это происходит. Он мог их усыпить, разбудить, взволновать, разозлить, расслабить, защекотать, рассмешить и довести до слез. Казалось, система даже может интерпретировать их мнение: однократное моргание означало «да», двукратное – «нет». Таким образом, даже здесь у них было право голоса. Иногда, когда на Нордхэгена находило вдохновение, он склонялся над консолью и его пальцы порхали над кнопками. Тогда он напоминал этакую пародию на Винсента Прайса[32], играющего на органе в фильме ужасов категории «Б».