Томас Сэвидж – Власть пса (страница 40)

Итак, в заведении была куча народу, в лучах воскресного солнца сверкали зеркала и всевозможные бутылочки, мужчины предавались веселым беседам, курили и листали местные журналы, между цирюльней и гостиницей, где селились старики, сновали дети. Вдруг, потянув за рычаг, Уайти поднял кресло Фила и тем вернул его в реальность, из которой неизбежно выпадаешь, пока во время бритья лежишь на спине, погруженный в сладостный мир старого доброго «Лаки Тайгера».

– Ну что, этого хватит? – шутливо спросил Уайти, припоминая слова, сказанные Филом, когда тот отдал за стрижку три четвертака и еще один в качестве чаевых.

Эх, Уайти, чертяга.

– Прекрасно, приятель, – заверил его Фил, разглядывая свое худое, гладковыбритое лисье лицо в бесконечном коридоре висевших друг напротив друга огромных зеркал. – Вполне себе хватит.

– Как вы поживаете, мистер Бёрбанк? – раздался громкий, мощный, мясистый голос мужчины, сидевшего в соседнем кресле.

Громогласный возглас и последовавшее за ним секундное молчание заставили посетителей оторваться от журналов.

– Да чтоб я провалился, если это не мистер Гринберг! – воскликнул наконец Фил.

Повисла тишина, и лицо у той женщины стало в точности того же цвета, что и крашеные рыжие волосы. И чего их зовут Грин-бергами? Ред-берги вылитые.

Нет уж, скорее шкуры сгниют на заборе, а старые железяки рассыплются в ржавую пыль, чем Фил поведется на льстивые уговоры, даст себя использовать, позволит наживаться на себе так, как старьевщики наживались на других – по их легковерию, нерадивости или самой обыкновенной откровенной жалости. В конце концов бродячие евреи стали редкими гостями на ранчо: поняли, видать, что Бёрбанки не из дураков. Слухи тут быстро расходятся, прямо как у цыган.

«Все как у цыган». Точно, как в песне нашей Роз-Синий-Нос.

Да и черт с ними, с евреями. Теперь Фил нашел превосходное применение кожам. Кто бы мог подумать!

Несмотря на терпеливые наставления, Питер в седле держался плохо. Однако то, как он старался сидеть прямо, легко прихватывая поводья, и привставать, когда лошадь шла рысью, Филу казалось трогательным и даже очаровательным.

– Немного практики, и все получится, Пит.

Но не только практика вела Питера ко взгорьям, что раскинулись за поросшим полынью холмом. В таинственных землях мальчик много размышлял, исследовал и как будто молился, просил о чем-то – во имя своего отца.

Серые глаза мальчика мелькали, как крошечные серые птички, сновавшие между кустами полыни. Под взглядами хромого койота, что следил за ним с соседнего холма, Питер нашел здесь скелет лошади с колокольчиком, проросшим прямо через глазницу, и патрон сорок четвертого калибра, позеленевший от времени и коррозии. Он отыскал бескрайние заросли опунций, а также залежи кремния и агата, из которых делали наконечники индейцы. Не ускользнул от зоркого взгляда и клиновидный камень, как будто сделанный рукой человека. «Филу наверняка польстит, если спросить его, что это», – представлял мальчик, засовывая камень в карман. Впрочем, Питер искал здесь кое-что совсем другое.

И вот однажды он остановил коня у невысокого выступа бледно-розовой скалы. Его легко можно было принять за занятную шутку природы – если бы вскоре не нашелся второй такой же выступ, а за ним и третий. Расставленные с умыслом, каждый ровно в двадцати шагах от следующего, они напоминали о древних церемониях, влекущих вперед маяках, хотя некоторые из них едва выступали из земли. Должно быть, остатки тех каменных груд, о которых рассказывал Фил. Питер последовал за камнями, но вскоре опустилось солнце, с гор стала наступать стужа, и мальчик повернул коня к дому. Ничто не мешало рассказать об открытии Филу: вечера мужчина проводил в своей комнате, перебирая струны банджо – так он обыкновенно приглашал зайти и поговорить. Однако Питер предпочел сохранить находку в тайне.

Ранним утром следующего дня он снова отправился на взгорье, чтобы пройти по пути, отмеченному каменными грудами. В полдень, развернув сверток с обедом, мальчик наблюдал, как древними тропами, змеившимися в зарослях высокой полыни, спускались с холмов последние коровы, а после вновь оседлал гнедого и продолжил следовать за камнями. Чем дальше ехал Питер, тем меньше и меньше становились груды, и всадник ускорил шаг, будто надеясь найти конец пути прежде, чем они совершенно исчезнут. И они исчезли. Цепь камней обрывалась на краю сухого ущелья. Костью в горле лощины стояли обкатанные булыжники, посеревшие корни полыни и обветшалые доски чей-то давно заброшенной хижины – камни и мусор, снесенный сюда с потоками ливневых паводков. Были здесь и перекати-поле – призрачные колючки, что, пугая лошадей, оживают при малейшем дуновении ветра. В ущелье, мимо которого пролегала одна из древних коровьих дорожек, Питер нашел труп животного. Как раз такой труп он искал так долго! Разве не удивительно, что именно Фил как будто привел к нему мальчика?

Со спокойствием глядящих на него койотов Питер осмотрелся по сторонам, достал из кармана перчатки, надел их ловким жестом настоящего хирурга и, спешившись, приступил к работе.

В иные дни, кроме воскресенья, на ранчо считалось немыслимым, чтобы мужчина сидел без дела. Этим, должно быть, и объяснялась привычка Старика Джентльмена вышагивать по комнате в его энергичной военной манере. Для человека, не имевшего иных забот, упорное топтание ковра имело ровно такое же значение, как для других – пойти подковать лошадь или подготовить ямки для установки столбов. Тем же обстоятельством объяснялось и то, почему Джордж – считавший себя не вправе поручать другим работу, которую не стал бы выполнять сам, – отправлялся чистить выгребную яму; дело, за которое никто, кроме него, не брался. Из окна столовой за мужем, который выполнял свою грязную работу на фоне величественных Скалистых гор, наблюдала Роуз. Она смотрела, как в глубины выгребной ямы опускалось ведро на длинной тонкой палке, и Джордж, морщась от отвращения, опорожнял его в железное корыто тачки. В такие моменты девушка и сама отворачивалась.

Джордж часто оставлял ее одну. Пока Питер с Филом уезжали в поля, чтобы строить ограды вокруг стогов сена, муж отчаливал ровно с той же целью, только в другом направлении. Почему же Питер не работал вместе с ним? Чтобы скоротать пустые дни своей бесцельной жизни, в то время как всю работу по дому выполняла Лола, а готовкой занималась миссис Льюис, Роуз частенько ездила в Херндон «за покупками».

Девушка, в большом количестве скупавшая шляпки, перчатки и туфли, становилась легкой добычей для продавщиц в универмаге Грина. Платье за платьем она примеряла наряды, заказанные, по убеждению Роуз, специально к ее приезду. Обновки служили для нее масками, за которыми она прятала свое бессмысленное, исполненное страхом существование. Обыкновенно девушка записывала покупки на счет мужа: денег с собой у нее никогда не было, а Джорджу и в голову не приходило завести для нее собственный счет. У его матери, как у английской королевы, деньги имелись разве что на чаевые. Так и жене, когда та отправлялась в город, Джордж выдавал долларов десять – на размен, по его словам, чтобы было что положить в кошелек. С этими деньгами, накупив туфель, шляпок и платьев на сотни долларов, девушка отправлялась по делам, которые и вели ее в город. Сперва в аптеку за «рецептом», а после – в увитый текомой дом на Кентукки-авеню, куда, презирая себя, Роуз заходила с черного хода.

Однажды машина Роуз скатилась с дороги, и на помощь испуганной женщине пришел владелец соседнего ранчо. Пришлось соврать Джорджу о том, что случилось с крылом автомобиля.

Головные боли тем временем продолжались. Боясь услышать упреки Фила, которые рано или поздно он вполне мог высказать в присутствии брата, Роуз пряталась в розовой спальне и к бутылке прикладывалась именно там. Она догадывалась, в чем заключался его коварный замысел: вне сомнений, Фил ничего не рассказал Джорджу, ибо невысказанное слово таит в себе силу гораздо большую, чем слово сказанное. Разве не видно, с каким выжидающим терпением он следит за ней?

Как же холодно было в доме! Бревна сруба, обмазанные толстым слоем глиняной штукатурки, не давали пробиться солнцу, а из подтопленного подвала в дом тянулась сырость. Роуз не могла понять, как работает устроенная в подвале печь и как, прыгая по лежащим в воде доскам, до нее предполагается добираться. Не могла она ни разобраться в тягах, о которых рассказывал Джордж, ни сообразить, сколько и когда нужно класть угля. Огонь в печи часто погасал в те дождливые дни позднего лета, и все попытки вновь разжечь его оставались тщетными. Узнав об очередной неудаче, Джордж покорно и безропотно спускался растопить печку. Непросто было вытерпеть доносившиеся из подвала звуки: грохот железной двери, а после скрежет совковой лопаты по бетонному полу, под аккомпанемент которых Роуз бродила по розовой спальне и наряжалась к ужину. Подбирала маску в надежде обрадовать мужа красотой и привлечь его внимание своими все более и более невнятными жестами, легкими прикосновениями к мебели, попадавшейся на ее пути.

С камином дела обстояли лучше, и Роуз начала сжигать мусор, валявшийся вокруг амбара и кузницы. Надев темно-зеленые джопуры, купленные еще тогда, когда она смела надеяться, что научится ездить верхом, девушка отправлялась подбирать обрезки досок, ящиков из-под яблок и апельсинов, коротких палочек, из которых делали зубья волокуш, и поленьев, которые вытащили из сарая, чтобы подпереть косилки, и там и побросали.