Томас Сэвидж – Власть пса (страница 28)

– Книги ты здесь оставишь на лето?

– Оставить? С чего бы?

– Но их так много.

Их правда было много. Тома «Британики». Полное собрание медицинской энциклопедии – черные корешки затхлых и тяжелых старых фолиантов, купленных Джонни у старьевщика. Книги о плоти и книги о костях.

– Я думал об этом, – пробормотал Питер. – Но ты ведь понимаешь… Ты же понимаешь?

– Что ж… конечно, понимаю.

– Когда поедем на ранчо, расскажешь, как прошел ваш ужин с губернатором. Ты почти ничего про него не говорила.

У обеих латунных кроватей в комнате Фила стояло по книжному шкафу со стеклянными дверцами. Один для старшего брата, другой для младшего – так было всегда. Шкаф Джорджа много лет стоял нетронутым, в нем хранились лишь стопки детских журналов «Сент Николас» и «Американ Бой», а с тех пор как Джордж перешел на «Сатердей ивнинг пост», открывать его надобности не возникало. Шкаф казался Филу микрокосмом жизни брата – по большей части она состояла из того, что он прочитал, тогда как собственным мнением Джордж почти не обладал.

На полках Фила не имелось ни книг, ни журналов – он использовал шкаф как витрину для тех вещей, что когда-то привлекли его внимание. Здесь хранились найденные им наконечники стрел, веером рассаженные на доске, обтянутой зеленым фетром. Мастерским было и само расположение предметов, разных по размеру и материалу, но сведенных в удивительную гармонию. Один из лучших наконечников Фил насадил на древко стрелы – именно так, как крепят их индейцы. Здесь же лежали окаменелости трилобитов и песчаники с отпечатками ископаемых папоротников – свидетели тех дней, когда страна была скрыта под водами древнего моря. В шкафу покоился волчий череп, а также чучело куницы, которую Фил поймал, убил и освежевал собственными руками – как естественно смотрелось ее гибкое тельце на маленьком бревнышке! Каждый предмет являлся отражением той или иной грани многочисленных дарований Фила, памятником его невиданному терпению и способности замечать то, что упускали из виду другие.

На одной из полок были выставлены камни, кристаллы, агаты – и здоровый кусок золотоносного кварца. Кварц всегда вызывал у Фила особую улыбку. Как-то раз, несколько лет назад, на ранчо гостил пару дней горный инженер, приятель Старика Джентльмена из Солт-Лейк-Сити.

– Где, черт подери, ты достал его? – с выпученными глазами спросил он Фила, сжимая минерал в руке.

– Да прямо там, вон на тех холмах.

– Отобрал с него пробу?

– Нет, разве надо было?

Действительно, к чему ему брать пробы? Фил и так знал, чего стоит такой кусок.

– А жилу искал, откуда этот обломок родом?

Забавно было наблюдать, как инженер распалялся, едва сдерживая восторг.

– Эх, через пару лет пытался найти то место, но так ничего и не нашел.

– Вон там, говоришь?

– Все, что я помню, – невинным голосом уточнил Фил, – это где-то в верховьях Блэктейл-крик, где родник впадает в реку. – И спросил, взглянув на инженера небесно-голубыми глазами: – Разве это что-то ценное?

– Да знаешь… – замялся гость, – если внимательно посмотреть, то, кажется, и не особо.

Терпения Филу не занимать. Он нисколько не удивился, когда на следующее лето к Блэктейл-крик направилась экспедиция золотоискателей. Достав со шкафа бинокль, он встал у окна и принялся наблюдать, как приятель Старика Джентльмена вместе со своими дружками натирали холеные ручки о кирки и лопаты. Фил знал, где была жила – в добрых двадцати милях от того места, где рыскал инженер. Как же он презирал людей, которые ради наживы готовы выставить себя на посмешище!

Незадолго до того, как золотоискатели сдались и приготовились сматывать удочки, Фил вскочил на коня и направился к ним. Ну и потешил он себя, слушая оправдания инженера, красного, как вареная свекла:

– Подумал найти здесь немного кварца. Неплохо будет смотреться в музее.

– Ах, ну, успехов. Заедете повидать Старика Джентльмена?

Бывают же на свете идиоты!

И вот представьте, одним июньским днем Фил вернулся в комнату и замер на пороге: что-то изменилось. Что-то здесь явно переставили, и, вне всяких сомнений, это был шкаф Джорджа. Его не просто переставили, его вынесли из комнаты, оставив лишь накопленные за долгие годы комья серой пыли на полу. В гуще пыли завалялась пара каменных шариков, в какие играли мальчишки, и Фил машинально сложил руку в подобие кулака, будто готовясь к выстрелу. В детстве ему не было равных в шариках.

Ладно! Резко обернувшись, Фил направился в гостиную и произнес два из тех редких слов, с которыми он когда-либо обращался к женушке Джорджа.

– Джорджа видела?

– Я… – схватилась она за горло, – я думаю, он в гараже.

Капот был поднят. Нависнув над крылом старого «рео», Джордж ковырялся в машине и, услышав шаги Фила, лишь слегка приподнял голову.

– Что такое?

– Что со шкафом?

– С каким шкафом?

– Ты знаешь. С твоим шкафом.

– А, не сразу сообразил. Я отдал его сыну Роуз, ему нужен для отцовских книг.

Для отцовских книг!

– Я собирался сделать из него оружейный сейф.

– Да уж, достойное применение. – И Джордж снова навис над старым «рео».

Для отцовских книг!

Какое-то время Фил стоял посреди комнаты, уставившись на каменные шарики, а после нагнулся и сунул их в карман. Удивительно, что мисс Нюня и их с собой не прихватила!

Мисс Нюней Фил прозвал Питера, когда рассказывал о нем ковбоям в бараке. Работники ранчо с воодушевлением приняли прозвище и тоже стали потешаться над мальчиком. Питер без конца бродил в одиночестве по склонам поросшего полынью холма, изучая его и готовясь с долгому-предолгому лету. Как над ним не посмеяться? Разве похож он на мальчишку с ранчо? Шепелявый, напомаженный до блеска. Глядя на него за завтраком, ковбои улыбались и подмигивали друг другу.

Фил знал: если у старой ивы отрезать ветку и воткнуть ее во влажную землю, можно вырастить новое дерево – ивы тут же пускают корни, тем и размножаются. Как-то с Джорджем по молодости они понатаскали бревен и построили на задворках ранчо хибарку, где укрывались от Стариков и прочего люда, втайне покуривали и все такое прочее. Хибарка была такой маленькой, что забираться туда приходилось едва ли не на карачках. Вокруг убежища они понатыкали ивовых веток. Здесь же братья купались: у изгиба реки был желоб, в недвижных водах которого превосходно отражались небеса. Обсохнув в лучах пробившегося сквозь ивовые заросли солнца, Фил с Джорджем забирались в свою лачужку, курили, жевали табак и зачитывались журналами, вида которых едва ли вынесло бы сердце Старой Леди – кое-что для тех, кто любит погорячее. Им было тогда лет двенадцать и четырнадцать, наверное. Уже через год Джордж охладел к их ивовому укрытию (как же быстро он терял ко всему интерес!), и с тех пор Фил один плавал здесь в реке и порой со странным воодушевлением наблюдал за отражением собственного голого тела.

За долгие годы посаженные братьями вокруг хибарки ивы разрослись. Сокрыв в листве вход в убежище, деревья решетками оплели окна и начали пробиваться отовсюду, сквозь пол и крышу. Очень скоро стало непросто различить, где здесь ивы, а где лачужка: подгнивая, бревна питали собой деревья, и те со временем становились все гуще и гуще. Никто на свете, кроме них с Джорджем – и однажды кое-кого еще – не знал о хибарке. Даже если подойти вплотную, в тенистой чаще непросто разглядеть то, что осталось от стен и крыши. Хибарка, как и каменные шарики в пыли, была последним осколком детства – тайным святилищем.

Ивняк и сам стал для Фила своего рода священной рощей, а желоб реки – местом очищения. Только здесь он мог обнажить и омыть свое тело. Любое человеческое присутствие оскорбляло чистоту его святыни. Добраться сюда, к счастью, было непросто: единственный путь к желобу пролегал через заросли настолько густые, что приходилось ползти на коленях. Во всем мире лишь в этой роще Фил мог чувствовать себя в полном одиночестве. Разве он требовал слишком многого? Даже теперь, став взрослым мужчиной, Фил обретал здесь единение с собой и возвращался из ивняка очищенным и обновленным; поступь его становилась легкой, а свист по-мальчишески веселым.

Представьте теперь возмущение Фила в то лето. Он стоял у реки, обнаженный, готовый погрузиться в желоб и омыть себя в его мирных водах, – как вдруг услышал шорох, не похожий ни на сороку, ни на кролика. Обернувшись, он увидел Мисс Нюню. Мальчик держался с изяществом оленя и смотрел такими же огромными оленьими глазами. Стоило Филу повернуться, и он, как истинный олень, рванул с места и бросился в укрытие рощицы. Мужчина едва успел наклониться, чтобы прикрыть рубашкой наготу. Он впился взглядом в то место, где только что был мальчик – на эту уродливую пустоту, зияющую рану. Вскоре шок сменился злостью, и над рекой разнесся отчаянный крик:

– Убирайся отсюда! Убирайся, сукин ты сын!

X

Когда последние индейцы были согнаны с земель и отправлены в резервацию, правительство перестало утруждать себя договорами. Земли хорошо продавались, и гнев белых избирателей стал теперь большей угрозой, чем сопротивление краснокожих. Те индейцы в расшатанных повозках и верхом на вислозадых старых пони, которых видел Джонни Гордон из окна своего старенького «форда», были последними, кто покинул долину. Направлялись они к пропеченным солнцем равнинам южного Айдахо, где выли ветра, земля трескалась от мороза, редкие деревья вырастали на засушливых кислых землях, и отдавала серой вода в обмельчавших колодцах.