Томас Пинчон – Внутренний порок (страница 5)
– Ага. – Док напечатал: «Не галлюцинирует».
– Никого и ничего. Город-призрак. Только щит здоровенный торчит: «Скоро на Этом Месте», – дома по дятловым ценам, торговый центр, еще какая-то срань. И угадайте, кто там строит.
– Опять Волкманн.
– Точно.
На стене у Дока висела карта местности.
– Покажите. – Район, в который ткнул Тарик, располагался вроде бы по прямой отсюда на восток, вдоль бульвара Артезия, и через полторы минуты чтения карты Док сообразил, что это, должно быть, и есть участок «Жилмассива „Вид на канал“». Он сделал вид, будто определяет национальность Тарика: – А вы, типа еще раз, кто – японец?
– Э-э, вы давно ли этим занимаетесь?
– Похоже, тут к Гардене ближе, а не к Комптону, только и всего.
– Вторая мировая, – ответил Тарик. – До войны крупная часть Южного Центра все еще была японскими кварталами. Тот народ отправили в лагеря, а мы заселились как новые япы.
– И теперь ваша очередь двигаться дальше.
– Скорее месть белого человека. Трассы возле аэропорта не хватило.
– Месть за?..
– Уоттс.
– Беспорядки.
– Кое-кто из нас говорит «восстание». Важняк – он просто выжидает.
Долгая печальная история лос-анжелесского землепользования, как никогда не уставала подчеркивать тетка Рит. Мексиканские семьи вышвырнули из оврага Чавес, чтобы выстроить стадион «Живчикам», из Банкер-Хилла вымели индейцев ради Центра музыки, район Тарика весь сгребли бульдозерами для «Вида на канал».
– Если я раздобуду вам однокрытника, он вам долг вернет?
– Не могу вам сказать, какой он.
– И не нужно.
– А, и вот еще – авансом я вам ничего дать не смогу.
– Это ништяк.
– Млат был прав – вы один такой ебанутый белый.
– Как поняли?
– Сосчитал.
2
Док поехал по трассе. На восточных полосах кишели автобусы-«фольксвагены» в дрожких огурцах, уличные полусферики в одной грунтовке, деревяшки из настоящей дирборнской сосны, «порши» с телезвездами за рулем, «кадиллаки» со стоматологами, что направляются на внебрачные свиданки, безоконные фургоны, в которых развертываются зловещие подростковые драмы, пикапы с матрасами, набитые сельской родней из Сан-Хоакина, – все они катили бок о бок в эти огромные застроенные поля без горизонтов, под линиями электропередачи, и все приемники лазерно нацелены на ту же парочку последних АМ-станций, под небом, что как разбавленное молоко, а белая бомбардировка солнца засмоглена до невнятного мазка вероятности, в чьем свете поневоле задашься вопросом, возможно ли когда-нибудь то, что можно считать психоделикой, или – облом! – все это время она происходила где-то на севере.
Начиная с Артезии, знаки повели Дока к «Жилмассиву „Вид на канал“, по замыслу Майкла Волкманна». Там попадались ожидаемые местные парочки, которым не терпелось взглянуть на следующий КуГоЗаЦ[3], как тетка Рит склонялась называть большинство своих знакомых типовых домов. То и дело по краям ветрового стекла Док засекал черных пешеходов, офигелых так же, как, должно быть, и Тарик: может, они искали свой прежний район, комнаты, где раньше день за днем жили, – неизменные, как оси пространства, но теперь их отобрали на беспорядок и разор.
Стройка тянулась в дымку, в мягкий аромат туманной составляющей смога и пустыни под мостовой – ближе к дороге образцовые прототипы, чуть в глубине законченные дома, а сразу за ними скелеты новых построек, уходят в еще не ставшие городом пустоши. Док миновал ворота и доехал до участка голого строительного ортштейна: дорожные указатели установили, но улицы еще не замостили. Оставил машину на будущем углу Кофмена и Броуда и вернулся пешком.
Отсюда открывались профильтрованные виды на чуть ли не совсем заброшенный рукав канала Домингеса для защиты от паводков – забытого и отрезанного милями свалок, перепрофилирования, отходов промышленных предприятий, что либо процвели, либо провалились, – и домики выглядели более-менее испански-колониально: с не-обязательно-несущими балкончиками и красными черепичными крышами, они по задумке должны были навевать мысли о более дорогостоящих городках вроде Сан-Клементе или Санта-Барбары, хотя пока вокруг, куда хватало глаз, не торчало ни одного тенистого дерева.
Поближе к будущим парадным воротам «Вида на канал» Док обнаружил кустарный торговый мини-центр, устроенный, по сути, для публики со стройки: винный магазин, бутербродную с обеденной стойкой, пивбар с бильярдным столом и массажный салон под названием «Планета цып», перед которым с военной аккуратностью выстроились в ряд ухоженные мотоциклы. Вероятнее всего, тут он и найдет отборных говнюков. Кроме того, если все они сейчас здесь, немала возможность, что и Мики с ними. Предположив далее, что хозяева этих мотоциклов расположились здесь с приятностью проводить время, а не засели всем полком в засаде, дабы надрать ему задницу, Док поглубже вздохнул, весь укутался белым светом и переступил порог.
– Здрасьте, я Нефрит? – Бодрая азиатка в бирюзовом чонсаме вручила ему ламинированное меню с перечнем услуг. – И обратите, пожалуйста, внимание на Блюдо Дня для Кискоедов – предложение действует до самого закрытия?
– М-м, да и $14,95 – совершенно ништяцкая цена, только мне вообще одного парня б найти, он у мистера Волкманна работает?
– Отпад. А киску ест?
– Видите ли, Нефрит, вам это лучше знать, а парня зовут Глен?
– Ох, ну еще бы, Глен к нам ходит, как они все. У вас мне сигаретки не найдется? – (Док вытряс ей «Холодок» без фильтра.) – У-у, как в крытке. Там-то киской не объешься, а?
– Мы с Гленом где-то в одно время в Чино были. Вы его сегодня видели?
– С минуту назад, пока все вдруг не слиняли. Тут что, какая-то дичь творится? Вы топтун?
– Сейчас поглядим. – Док обозрел свою обувь. – Не-а… не те ботинки.
– Я-то чего спросила – если вы топтун, вам полагается бесплатный анонс нашего Блюда Дня для Кискоедов?
– А если, скажем, лицензированный ЧС?[4] Это не…
– Эй, Бэмби! – Из-за бисерного полога, словно в тайм-ауте матча по пляжному волейболу, шагнула блондинка в бирюзово-оранжевом люминесцентном бикини.
– Ой-ёй, – произнес Док. – Куда нам…
– Не с тобой, Бонгомозглый, – пробормотала Бэмби; Нефрит уже потянулась к этому бикини.
– Ой, – сказал Док. – Э-э… понимаете, я-то решил, что это? где сказано «Блюдо Дня для Кискоедов»? а это значит, что…
В общем… ни та девушка, ни другая больше не обращали на него особого внимания, хотя из учтивости Док полагал, что еще какое-то время посмотреть стоит, пока они наконец не нырнули под стойку приемной, а он не отправился побродить в рассуждении осмотреться. В вестибюль откуда-то спереди сочились индиговый свет и частоты еще темнее – вместе с музыкой, отягощенной струнными: полпоколения назад она звучала с долгоиграющих пластинок, собранных, чтобы аккомпанировать ебле в холостяцких берлогах.
Вокруг никого не было. Такое чувство, что, может, кто и был, но пока Док тут не появился. Внутри к тому же все оказалось больше, чем снаружи. Имелись там апартаменты с черным светом, флуоресцентными рок-н-ролльными плакатами, зеркальными потолками и вибрирующими водяными постелями. Мигали стробоскопические огни, пирамидки благовоний курились лентами мускусного дыма, а косматые ковры из искусственной ангорской шерсти многообразных оттенков, включая бычью кровь и голубоватую зелень, не всегда ограниченные поверхностями пола, соблазнительно манили к себе.
Приближаясь к тылам заведения, Док начал различать снаружи многий ор и массивный рев «харли».
– О-ёй. Это еще что?
Но так и не выяснил. Может, из-за ввода экзотических сенсорных данных, но Док тут же ни с того ни с сего лишился чувств и утратил неведомую порцию дня. Возможно, по пути к полу ударился о некий обычный предмет, отчего, в конце концов придя в себя, обнаружил на голове болезненную шишку. Во всяком случае, гораздо быстрее, нежели персонал в «Медицинском центре» способен произнести «субдуральная гематома», Док врубился, что нехиповый музон безмолвствует, вокруг ни Нефрит, ни Бэмби, а сам он лежит на цементном полу в помещении, коего не узнал, хотя того же нельзя было сказать о физиономии, опознанной им ныне как лицо лейтенанта уголовной полиции Лягаша Бьёрнсена из Полицейского управления Лос-Анжелеса, злобно лучившееся в вышине, словно планета злосчастия в сегодняшнем гороскопе.
– Поздравляю, хипповская мразь, – приветствовал Дока Лягаш своим уж-очень-хорошо-знакомым голосом 30-го класса вязкости, – и добро пожаловать в мир неудобств. Да, на сей раз тебе все-таки удалось вляпаться в такое, что слишком реально и глубоко, и свою никчемную хипповскую жопу ты уже отсюда не выглючишь. – В руке он держал – и время от времени от него откусывал – свой фирменный замороженный банан в шоколаде.
– Здорово, Лягаш. На укус можно?
– Конечно можно – только придется подождать, мы ротвейлера в участке забыли.
– Спеху нет. А… а где мы в данный момент, еще раз?
– В «Жилмассиве „Вид на канал“», на будущем участке дома, где члены какой-нибудь физически крепкой семьи уже вскоре каждый вечер станут собираться и пялиться в ящик, пожирать питательную закусь, а после того, как детки угомонятся, может, даже пробовать какой-никакой воспроизводственный разогрев, – и мало будут они ценить тот факт, что некогда на этом самом месте в обдолбанном ступоре валялся печально известный правонарушитель, бессвязно лопотал что-то задержавшему его детективу убойного отдела, с тех пор достигшему чинов повыше.