Томас Пинчон – Внутренний порок (страница 2)
Они прошли в гостиную, и Док растянулся на кушетке, а Шаста осталась на ногах и как бы дрейфовала по всей комнате.
– Это… они хотят, чтоб и я туда влезла, – сказала она. – Думают, у меня к нему доступ, когда он уязвим – или уязвимее обычного.
– С голой жопой и спит.
– Я знала, ты поймешь.
– И ты, Шаста, по-прежнему стараешься прикинуть, правильно это будет или нет?
– Хуже. – Просверлила его тем взглядом, который он помнил прекрасно. Когда помнил то есть. – Сколько верности я ему должна.
– Надеюсь, ты не у меня хочешь узнать. Помимо обычного комплекта, каким люди обязаны тем, кого ебут на постоянной основе…
– Спасибо, Дорогая Эбби про то же самое говорила.
– Ништяк. Стало быть, эмоции в сторону – давай глядеть на деньги. Какую долю он за твое жилье платит?
– Целиком. – Лишь на секунду он уловил прежнюю дерзкую ухмылку с прищуром.
– Солидно?
– Для Хэнкок-Парка.
Док насвистел заглавные ноты битловской «Любовь за деньги не купить», забив на то, как Шаста на него посмотрела.
– И ты, конечно, за все даешь ему расписки.
– Гондон ты, если б я знала, что ты злишься до сих пор…
– Я? У меня профессиональный подход, только и всего. Сколько женушка и молчел тебе за это предлагают?
Шаста назвала сумму. Доку приходилось драпать по Пасадинской трассе наперегонки с пришпоренными «роллзами», набитыми возмущенными сбытчиками герыча, – сотня миль в час по туману, давай порули по грубо сработанным зигзагам, – приходилось гулять закоулками к востоку от реки Л.-А., а для обороны в карманах штанов лишь заемный гребень для афрошевелюр, входить в Окружной суд Лос-Анжелеса и выходить из него, владея небольшим состоянием в виде вьетнамской дури, а теперь уже едва ли не убедил себя, что с той безрассудной эпохой, считай, покончено, – однако вот после такого ему опять стало как-то нервно в душе.
– Это… – тут бы осторожней, – тогда это не просто парочка «полароидов» порнухи. Шмаль в бардачок подкинуть – не ‘от такое ‘от…
В былые времена она неделями могла обходиться чем-нибудь не сложнее напученных губок. Теперь же вываливала на него такую тяжелую смесь лицевых ингредиентов, что прочесть их он вообще не мог. Видать, научилась в актерской школе.
– Не то, что ты думаешь, Док.
– Не переживай, думать я начну потом. Еще что?
– Толком не уверена, но, по-моему, они хотят его упрятать в какую-то дурку.
– В смысле – по закону? или типа похитить?
– Мне не рассказывают, Док, я просто приманка. – Подумать только, и такой печали у нее в голосе не звучало никогда. – Слыхала, ты в городе с кем-то видишься?
Видишь ся. Ну-ну.
– О, ты про Пенни? миленькая цыпа с плоскости, по сути, ищет тайных оттягов хиппейской любви…
– И кроме того – что-то вроде младшего окружного прокурора в конторе у Эвела Янгера?
Док приподзадумался.
– Считаешь, там кто-то может пресечь?
– Я далеко не ко всякому с этим могу прийти, Док.
– Ладно, поговорю с Пенни, посмотрим, что рассмотрим. Твоя счастливая парочка – у них имена с адресами есть?
Услышав фамилию господина постарше, он сказал:
– Это не тот ли Мики Волкманн, который вечно в газетах? Шишка в недвижимости?
– Док, об этом никому рассказывать нельзя.
– Глух и нем, работа такая. Телефончиками не желаешь поделиться?
Она пожала плечами, нахмурилась, продиктовала номер.
– Попробуй никогда по нему не звонить.
– Ништяк, а как мне с тобой связаться?
– Никак. Со старой квартиры я съехала, живу где придется, не спрашивай.
Он чуть не сказал: «У меня тут место есть», – хотя его на самом деле не было, – но уже заметил, как она озирает все, что здесь не изменилось: подлинная Доска для Дротиков из Английского Паба на колесе от фургона, лампа с крыльца борделя – с пурпурной психоделической лампочкой, у которой нить накала вибрирует, – коллекция моделей лихих тачек, спаянных исключительно из банок от «Курза», пляжный волейбольный мяч с автографом Уилта Чемберлена, оставленным люминесцентным фетровым маркером «Дэй-Гло», картина по бархату, и прочее, и прочее, – с гримасой, надо признать, отвращения.
Он проводил ее вниз по склону до машины. Вечера среди недели здесь не слишком отличались от вечеров по выходным, и эта часть городка уже вся бурлила гуляками, питухами и сёрферами – они орали в переулках, торчки вышли на промысел хавчика, парни с плоскости выгуливали стюардесс, а плоскостные дамочки с чересчур приземленной дневной службой надеялись, что их за таковых примут. Выше по склону и за полем зрения поток машин по бульвару с трассы и на трассу издавал гармонично фразированные выхлопы, которые эхом летели к морю, где экипажи нефтеналивных танкеров, слыша их, могли б решить, что это своими ночными делами занимается дикая природа экзотического побережья.
В последнем кармане тьмы, перед сияньем Набережного проезда, они помедлили – неизменный маневр пешеходов в этих местах, обычно он предваряет поцелуй или хотя бы цап за жопу. Но Шаста сказала:
– Дальше не ходи, уже могут присматривать.
– Позвони мне или как-нибудь.
– Ты меня, Док, никогда не подводил.
– Не волнуйся, я…
– Нет, я в смысле – по-настоящему.
– А-а… да подводил.
– Ты всегда был верен.
На пляже темно уже не первый час, много Док не курил, и мимо никто не проезжал – но не успела Шаста отвернуться, он бы поклялся, на лицо ее упал свет, оранжевый, будто сразу после заката, такой поймает лицо, повернутое к западу поглядеть на океан, – кого принесет оттуда последней волной дня, прибьет к безопасному берегу.
Машина у нее хотя бы та же – «кадиллак» с откидным тряпичным верхом, он у Шасты всегда был, «эльдорадо-биарриц» 59-го: его купили с рук на какой-то стоянке по Западной авеню, где они стоят близко к проезжей части, и запах того, что́ они там курят, сдувает прочь. Когда Шаста уехала, Док присел на лавочку на Эспланаде – за спиной в гору уходил долгий склон горящих окон – и стал смотреть на светящиеся цветы прибоя и огни запоздалых машин, что чертили зигзаги по дальнему склону Палос-Вердес. Перебрал все, чего не спросил: к примеру, насколько она теперь зависит от гарантированного Волкманном уровня праздности и власти, насколько готова вернуться к стилю жизни бикини-с-футболкой и насколько не станет ни о чем жалеть. Менее всего спрашивабельным было: много ли страсти питает она к старине Мики? Док знал вероятный ответ: «Я его люблю», – что ж тут еще? С невысказанным примечанием, что в наши дни словцо слишком уж заезжено. Если претендуешь на хиповость – непременно всех «любишь», не говоря о прочих полезных примененьях вроде завлечения людей в половые игрища, заниматься которыми при наличии выбора им, может, и не слишком бы захотелось.
Вернувшись к себе, Док постоял и сколько-то поглазел на бархатную картину одного мексиканского семейства – из тех, что по выходным ставят свои прилавки вдоль бульваров по всей зеленой равнине, где по-прежнему ездят на лошадях, между Гордитой и автотрассой. Из фургонов в рань спокойных утр являлись Распятия и Тайные Вечери шириной с диван, байкеры-изгои на детально прорисованных «харли», забияки-супергерои в прикидах спецслужб, с «М-16»-ми и тому подобным. У Дока на картине изображался южнокалифорнийский пляж, которого никогда не существовало: пальмы, девки в бикини, доски для сёрфинга, все дела. Док считал картину окном, в которое можно выглядывать, если не по силам смотреть в обычное стеклянное в другой комнате. В полумраке вид иногда вспыхивал – обычно, если Док курил шмаль, словно бы у Мироздания ручку контрастности сбили в аккурат до того, что все засветилось изнутри, до лучезарного края, и все стало обещать, что ночь вот-вот как-то обернется чем-то эпическим.
Но не сегодняшняя – эта скорее обещала работу. Док сел на телефон и попробовал дозвониться Пенни, но ее не было – наверное, ватусила ночь напролет нос к носу с каким-нибудь обскубанным адвокатом с многообещающей карьерой. Ну и фиг с ней. Затем позвонил своей тетке Рит, жившей дальше по бульвару, с той стороны дюн, – больше в предместье, где были домики, дворики и деревья, из-за которых район и назывался Древесным кварталом. Несколько лет назад, после развода со впавшим в грех лютеранином Миссурийского синода, владевшим автосалоном «тандербердов» и неизбывной тягой к шебутным домохозяйкам, каких обычно встречаешь в барах кегельбанов, Рит переехала сюда с детьми из Сан-Хоакина, занялась торговлей недвижимостью – и совсем немного погодя у нее уже было собственное агентство, которым она теперь рулила из бунгало на своем бескрайнем пустыре, где у нее и дом стоял. Если Доку требовалось узнать что-нибудь касаемо мира недвижимости, он шел к тетке Рит – поучасточными данными землепользования от пустыни до моря, как выражались в вечерних новостях, она владела феноменально.
– Настанет день, – предрекала она, – и для этого будут компьютеры, в них только набей, чего ищешь, а еще лучше – просто скажи ему, как тому ЭАЛу в «2001, Космической одиссее»? – и он тебе тут же выдаст столько всего, сколько тебе и не надо, про любой участок в Лос-Анжелесской низменности вплоть до испанских землеотводов: водные угодья, закладные, ипотечная история, чего б душа ни пожелала, попомни мое слово, так и будет. – Пока же в подлинном не-научно-фантастическом мире оставалась лишь теть-Ритова сверхъестественная чуйка на все, что касалось земли, на истории, которые редко возникали в актах или договорах, особенно брачных, на семейные распри многих поколений, большие и малые, на то, где как течет – или раньше текла – вода.