Томас Пикок – Аббатство кошмаров. Усадьба Грилла (страница 72)
Хромота — следствие несчастного случая при рождении — с ранних лет была для него предметом боли, неудобства и унижения.
Свое образование он начал в дешевой дневной школе в Абердине, где решительно ничем себя не проявил. В 1796 году в оздоровительных целях мать увезла его на север Шотландии, в горы, где впервые проявилась его любовь к горным пейзажам; в возрасте восьми лет он уже был влюблен в свою «шотландскую Мэри»; мистер Мур пространно рассуждает на эти две темы — горные пейзажи и ранняя любовь.
Со смертью своего двоюродного деда в 1798 году он унаследовал его титул и поместья, и поскольку последние были заложены и перезаложены, то и первый ложился на него тяжким бременем. Он попадает в руки ноттингемского знахаря по имени Лавендер, который под предлогом лечения ноги жестоко мучил его. Эти невзгоды совпали по времени с уроками латыни, которой его обучал почтенный школьный учитель мистер Роджерс.
В 1799 году его увезли в Лондон, и его ногой занялся доктор Бейли, а образованием — учебное заведение доктора Гленни в Далвиче, где было сделано все возможное, чтобы отучить его от того немногого, чему он выучился в Шотландии, в результате чего Байрон начал все сначала, и дело пошло, однако успехам мальчика во многом препятствовала мать, не отпускавшая его от себя ни на шаг.
В 1800 году он испытал второе детское увлечение, предметом которого на этот раз стала юная кузина мисс Паркер.
В 1801 году он поступил в Харроу[670], будучи, как сказал доктор Гленни, «настолько неподготовленным, насколько может быть неподготовленным молодой человек, получивший двухлетнее начальное образование, которое сводилось на нет любыми уловками, отвращающими ученика от наставника, школы и серьезных занятий».
Однако в Харроу Байрон неожиданно проявил себя отличным спортсменом; он не раскрывал учебников и набирался самых общих сведений, читая книги по истории, философии и другим наукам, что совершенно противоречит железному порядку и дисциплине наших учебных заведений, вводимых во имя искоренения любви к чтению. Уважение соучеников он завоевывал себе кулаками. В этой части мемуаров автор приводит огромное количество малозначащей и бессвязной информации.
В 1803 году он влюбляется в свою кузину мисс Чаворт; поскольку мистер Мур многое связывает с этой неудачной привязанностью и поскольку описание этого эпизода весьма показательно для содержания и формы мемуаров в целом, приводим весь отрывок, связанный с этим событием <...>
В то, что эта любовная связь повлияла на всю его дальнейшую жизнь, мы со своей стороны решительно отказываемся верить. Вернее было бы сказать, что его умонастроение повлияло на увлечение. Ему вообще было свойственно всегда стремиться к недостижимому. Если бы он все-таки женился на этом своем кумире, сделал бы по отношению к ней тот же вывод, какой делал в отношении всех своих более удачных увлечений:
Всю свою жизнь он стремился к тому, чего не мог достигнуть. Он подбирал далеко не самое лучшее из того, что оказывалось на его пути волею обстоятельств, и довольствовался горничной, не сыскав взаимности у Елены, которая по-прежнему оставалась желанной, ибо была недоступна. Как говорит греческий поэт:
В этом мироощущении нет ничего необычного, равно как и в заблуждении человека, считающего, что одно подобное разочарование отразилось на всей его жизни. Необычность Байрона не в этом, но в том, что он нашел человека, который в это поверил.
Что же касается круга чтения лорда Байрона в Харроу, то мистер Мур позволяет себе пару отступлений, посвященных классической литературе, что, особенно если вспомнить его эпикурейство и некоторые соображения на этот счет[674], наводят на мысль о лисе и винограде.
В 1805 году лорд Байрон был переведен в Кембридж, в колледж Святой троицы. В 1806 году, когда он гостил у матери в Саутвелле, что-то так взбесило ее, что она воплотила свой гнев в кочергу и щипцы для угля. От этой Юноны и ее смертоносных орудий он бежал в Лондон, после чего всю жизнь старался держаться от нее подальше.
В 1807 году он издал небольшой том стихов[675], предназначенных для узкого круга друзей. Поскольку тема эта представляется мистеру Муру необычайно интересной, к тому же совершенно безопасной, наш биограф уделяет ей весьма значительное место. Он также подолгу распространяется о спортивных успехах своего героя, о его неосведомленности в лошадях, любви к собакам и огнестрельному оружию, о его вере в ясновидение, привидения и прочее; о его боязни растолстеть, о его комплексах, вызванных хромотой, о его разнообразном чтении, о том удовольствии, с каким он, отвлекаясь от академической программы, читал «Сказки Матушки Гусыни»[676], купленные у уличного торговца. Res memoranda novis annalibus[677].
Автором приводится также длинный список книг, которые лорд Байрон прочел к тому времени, то есть к ноябрю 1807 года. Список этот весьма обстоятелен, в особенности что касается книг по истории. Мистеру Муру кажется, что мало кто из студентов так много читал, — и в этом мы не можем с ним не согласиться, хотя и не без существенных оговорок. Ведь то, что многие называют чтением, зачастую оборачивается лишь мимолетным пролистыванием — именно так, по всей видимости, «читалось» большинство из приведенных здесь книг. «Бесчисленное количество греческих и латинских поэтов». По крайней мере, к этому заявлению нельзя не отнестись скептически. Если бы Байрон прочел хотя бы десяток греческих поэтов, он никогда бы не допустил такой нелепой ошибки, с какой мы сталкиваемся в «Дон Жуане»:
Он говорит в Примечаниях на «реки морской»: «Это выражение Гомера вызвало много критических замечаний. Оно не соответствует нашим «атлантическим» представлениям об океане, но оно вполне применимо к Геллеспонту и Босфору, поскольку Эгейское море все усеяно островами».
Нам неизвестно, кого имеет в виду автор, говоря, что это выражение часто критиковалось, однако человек, который прочел «бесчисленное количество греческих и латинских поэтов», не мог не знать, что в соответствии с представлениями древних Земля находилась в центре Мирового океана и что моря были лишь его излучинами. Об этом можно судить хотя бы по щиту Ахиллеса — чтобы не вдаваться в более специальные источники. Мировой океан обтекал щит по краям, а Земля, которую он окружал, изображалась в центре.
«Hic utique manifestum fit, — говорит Хейне[680], — auctorem voluisse orbem terrarum in clypeo esse adumbratum»[681].
Вот уж действительно «часто критиковалось»! Если кто его и критиковал, так не иначе как английские читатели, озадаченные переводом Попа[682] или отрывком Мильтона о Левиафане[683]. Пусть те, кто хочет знать всю правду, прочтут начало «Писем» Дионисия[684].
Ex pede Herculem[685]. Человек, который рассуждает в таком духе, ознакомившись с бесчисленным количеством греческих и латинских поэтов (их, к сожалению, не составляет труда пересчитать по пальцам), очевидно, мало что вынес из этого чтения. «Польза чтения, — говорит Хорн Тук[686], — зависит не от умения проглотить, а от способности переварить».
Лорд Байрон прочел достаточно, чтобы произвести общее впечатление массой отрывочных и неточных сведений, встречающихся в его сочинениях. Это лучший вид чтения для всех тех, кто преследует цель лишь позабавить публику, а, насколько мы можем судить по его биографии, лорд Байрон ничем более не руководствовался.
«Я вижу, — говорит он (октябрь 1810 года), — что анонсируется «Дева озера»[687]. Она, разумеется, написана в свойственном ему старом стиле баллады и конечно же хороша. Что там ни говори, а Скотт лучше их всех. Ведь цель всякого сочинительства — забава, а в этом он определенно преуспел» (с. 241).
Точно такой же смысл, если верить капитану Медвину, вкладывает Байрон и в следующие слова: «Главная цель — добиться эффекта, неважно каким способом». В этом отношении принципы его чтения вполне соответствуют принципам чтения его друга и биографа и напоминают попавшийся нам на глаза анонс французского труда по музыке, в котором говорится: «Здесь содержится tout ce qui est necessaire pour en parler sans l'avoir etudie»[688].
Жизнь его в Кембридже ничем не отличалась от жизни других молодых людей.
«После долгих раздумий, — пишет он 5 июля 1807 года из колледжа Святой троицы, — я решил прожить еще год в Гранте[689], так как мои комнаты (и прочее) меня вполне устраивают. Несколько старых друзей опять бывают у меня, и я завел множество новых знакомых, что вполне соответствует моей общительности; думаю вернуться в колледж в октябре, если буду жив. Здесь веду я самый рассеянный образ жизни: каждый день где-нибудь бываю, меня зазывают на столько обедов, что я не в состоянии переварить их. Пишу это письмо с бутылкой кларета в животе и со слезами на глазах, ибо я только что расстался с моей красавицей, которая провела со мной вечер» (с. 113).