Томас Пикок – Аббатство кошмаров. Усадьба Грилла (страница 37)

— Вы, безусловно, сумели достигнуть определенной звучности; теперь остается только несколько ее умерить, и может быть, это удастся вам, если ваз вы возьмете меньше, а расстояние между ними увеличите.

Он согласился с ее советом, и она покамест успокоилась. Но когда на театре что-то пели либо говорили, echeia приходилось на время убирать.

ГЛАВА XVIII

ВЕС ОБЩЕСТВЕННОГО МНЕНИЯ. НОВЫЙ РЫЦАРСКИЙ ОРДЕН

Si, Mimnermus uti censet, sine amore jocisque

Nil est jucundum, vivas in amore jocisque.

Если, как судит Минерм, без любви и без шуток на свете

Радости нет никакой, то живи и в любви ты, и в шутках[375].

Театр был построен, и без echeia звук в нем распространялся прекрасно. Его использовали не только для утренних репетиций, но часто в плохую погоду там вечерами читались стихи, а то и лекции; ибо, хоть кое-кто из компании не очень ценил такой способ познания, большинство, и юные дамы в особенности, решительно высказывались за него.

Однажды дождливым вечером лорда Сома упрашивали прочесть в театре лекцию о Рыбе. Он скоро покорился и сумел развлечь и наставить своих слушателей не хуже любого записного лектора. Пересказывать эту лекцию мы тут не станем, а кому она любопытна, тех приглашаем на ближайшее собрание Общества Пантопрагматиков, где председателем лорд Кудаветер и вице-председателем лорд Склок. Там они получат о ней самое точное представление.

В другие непогожие вечера кое-кого еще просили тоже что-нибудь почитать или рассказать. Мистер Мифасоль прочитал лекцию о музыке, мистер Шпатель о живописи; мистер Принс, хоть и не привычный читать лекции, сообщил об устройстве дома и хозяйства во времена гомерические. Даже и мистер Грилл в свой черед осветил суть философии эпикурейцев. Мистер Мак-Мусс, не возражая против лекций перед ужином, разразился одной лекцией, но зато уж обо всем на свете — о делах в отечестве и за его пределами, о морали, литературе, политике. Коснулся он и Реформы[376].

«Камень, который лорд Склок — сей Гракх реформы прежней и Сизиф реформы новейшей[377] — столь трудолюбиво толкал к вершине горы, ныне лежит внизу, в Долине тщеты. Ежели он вдруг опять достигнет вершины и свалится по другую сторону, он непременно обрушится на преимущества класса образованного и все их раздавит. Ибо у кого же достанет охоты мериться силою с чернью, которая восторжествует? Тридцать лет назад лорд Склок приводил в пользу Реформы веские доводы. Один довод был, что все требуют ее, и потому Реформа необходима. Теперь на стороне лорда довод не менее веский: что все молчат о Реформе, и тем больше будет ее негаданная милость. В первом случае уличная логика была неодолима. Те, кто поджигали дома, бросали на проезжающие кареты дохлых кошек и гнилые яйца и пользовались другими, подобными же методами воспитания, неопровержимо доказывали, как им необходимо иметь представителей в парламенте. Они своего добились, и кое-кто полагает, что парламент легко обошелся бы и без них. Отец мой был ярым приверженцем Реформы. Неподалеку от его жилища в Лондоне было место встреч клуба Знание — Сила. Члены клуба по окончании сходок собирали камни по обочинам и швыряли их в окна направо-налево, разбредаясь восвояси. На знамени их было начертано: «Вес общественного мнения». Как только открывалось просвещенное собрание, отец мой запирал ставни, но они затворялись изнутри и стекол не защищали. Однажды поутру отец обнаружил между ставнями и стеклом весьма крупный и, следственно, вполне весомый образец убеждающего гранита. Он сохранил его и поставил на красивый пьедестал с надписью: «Вес общественного мнения». Он поместил его над камином в библиотеке и, ежедневно его созерцая, излечился от несчастной страсти к Реформе. Весь остаток дней он уже не говорил, как бывало «народ, народ», а говорил только «чернь» и очень любил тот пассаж в «Гудибрасе», где автор изобразил бунт черни в полном согласии с новообретенным его разумением. Он сделал этот кусок гранита ядром многих изысканий в политике. Г ранит я храню по сию пору и смотрю на него с почтением, ибо обязан ему во многом своим воспитанием. И ежели, что, впрочем, вряд ли возможно, снова начнется безумие из-за Реформы, я позабочусь плотно закрыть ставни, защищаясь от «Веса общественного мнения»».

Преподобный отец Опимиан, когда и к нему обратились с просьбой помочь обществу скоротать дождливый вечерок, сказал следующее:

— Лекция в прозе вроде тех, какие привык я произносить, вряд ли окажется здесь ко времени и к месту. А почитаю-ка я вам лучше стишки, которые сочинил на досуге, про безрассудство, с каким советчики нашептывают властям нашим, чтобы рыцарское достоинство, отличие христианское, вдруг даровалось евреям и язычникам; сами по себе они, быть может, фигуры весьма почтенные и заслуживают всяческих отличий, но отчего же именно тех, что существуют для христиан и для них одних только? Да, они делают деньги, и всеми способами, противными истинному рыцарю. Прочитал я поэму двенадцатого века Гю де Табаре[378] L'Ordene de Chevalerie, разница меня поразила, и вот как постарался я передать свои впечатления:

Сэр Аарон, сэр Моисей — биржевики, Меняла-парс Джамрамаджи[379] по-щегольски В доспехи рыцарских времен облачены, И «три шара» на знамени и звон мошны. И королева наша стоит невдалеке, И Георгия святого меч в ее руке[380] Трех чудных рыцарей окидывая взглядом, Втолковывает смысл таинственных обрядов: «Омылись вы, и ваш наряд молочно бел, Вы смыли грязь и мрак греховных дел. Теперь пускай проникнет в ваши души свет И нестяжательства пусть прозвучит обет! Багряный этот шарф наброшен на одежды Как знамение крови — если вдруг невежды Заденут веру или рыцарскую честь, Руками вашими пускай вершится месть! А этот шелк на туфлях земляного цвета В напоминанье дан как добрая примета — Из праха вышли мы и возвратимся в прах, За веру стойте, чтоб восстать на небесах! А этот меч, что ныне скрыли ножны. Пускай предъявлен будет там, где должно. Пусть ножны вмиг покинет, чтоб врага настичь, Когда с небес святой Георгий кинет клич! Сей пояс шелковый сияет белизной — Знак сердца, славного своею чистотой! Бросаться должен каждый, словно лев, Вставая на защиту бедствующих дев! Как шпорам золотым послушны скакуны, Так будьте церкви вы послушные сыны! Она вас призовет — ослушаться нельзя: Бросайтесь на врагов, нещадно их разя!» Представьте рыцарей, внимающих словам, Сутулых, препоясанных и тут и там, В шарфах, с мечами в ножнах, ярко блещут шпоры, Они ответствуют, смиренны взоры: «Хоть вашей милостью мы рыцарями стали, Не манят нас бои, вой, крики, скрежет стали, Наемников немало есть, поверьте, За мзду готовых биться хоть до смерти! С медведем и быком сразились — бог помог! Пусть без когтей медведь, а бык безрог, Но мощный наш удар был так рассчитан тонко, Что вмиг принес нам славу «гадкого утенка»![381][382] Мы верные друзья враждующих сторон, Дадим и тем и этим в долг хоть миллион! Пусть лезут в драку — мы-то ни при чем: Их гнева на себя вовек не навлечем! А опекать девиц в их бедах нам негоже! На государство наплевать, на церковь тоже! Всегда чтим Выгоду, а биться — нет, шалишь, Проценты нам, — вопим, — а праведнику шиш!»