Томас Пикок – Аббатство кошмаров. Усадьба Грилла (страница 17)
— Весьма добрая вещь; но явственно ложная этимология, чистейший парадокс.
Мистер Грилл:
— Мы живем в мире парадоксов, и часто, боюсь, более нелепых. Мой скромный опыт научил меня, что шайка мошенников — это старая солидная фирма; что люди, продающие свои голоса тому, кто больше заплатит, и радеющие о «строгости выборов», дабы продать свои обещанья обеим партиям, — это свободные, независимые избиратели; что человек, непременно предающий всех, кто только ему доверился, и изменяющий решительно всем собственным принципам, — это крупный государственный деятель и консерватор, воистину a nil conservando[157][158]; что распространение заразы есть попечение о всеобщем здравии; что мерило способностей — не достижения, но замашки, что искусство передавать все познания, кроме полезных, есть народное образованье. Взгляните за океан. Слово «доброжелатель» предполагает, казалось бы, известную дозу добрых чувств. Ничуть не бывало. Оно означает лишь всегдашнюю готовность к сообщничеству в любой политической низости. «Ничегонезнайкой», казалось бы, признает себя тот, кто полон смиренья и руководствуется библейской истиной, что путь ко знанию лежит через понимание своего невежества[159]. Ничуть. Это свирепый догматик, вооруженный дубинкой и револьвером. Только вот «Локофоко»[160] — слово вполне понятное: это некто, намеревающийся сжечь мосты, корабли и вообще спалить все дотла. Флибустьер — пират под национальным флагом; но, полагаю, само слово означает нечто добродетельное — не друг ли человечества? Преподобный отец Опимиан:
— Скорее друг буянства — φιλοβωστρής, как понимали буянство старые наши драматурги; отсылаю вас к «Буйной девице» Мидлтона[161] и комментарию к ней[162].
Мистер Грилл:
— Когда уж речь у нас зашла о парадоксах, что скажете вы о парламентской мудрости?
Преподобный отец Опимиан:
— Ну нет, сэр, ее-то вы помянули некстати. «Мудрость» в данном словосочетании употреблена в чисто парламентском смысле. Парламентская мудрость — это мудрость sui generis[163]. Ни на какую иную мудрость она вовсе не похожа. Это не мудрость Сократа, не мудрость Соломона. Это парламентская мудрость. Ее нелегко объяснить, определить, но очень легко понять. Она много преуспела сама по себе, но еще более, когда на помощь к ней поспешила наука. Они сообща отравили Темзу и загубили рыбу в реке. Еще немного — и те же мудрость и наука отравят уже весь воздух и загубят прибрежных жителей. Приятно, правда, что бесценные миазмы воспарились у Мудрости под самым мудрым ее носом. Чем упомянутый нос, подобно носу Тринкуло, остался весьма недоволен[164]. Мудрость повелела Науке кое-что предпринять. Что именно — не знают ни Мудрость, ни Наука. Но Мудрость уполномочила Науку потратить миллион-другой; и уж это-то Наука, без сомненья, выполнит. Когда деньги разойдутся, обнаружится, что кое-что — хуже, чем ничего. Науке понадобятся еще средства, чтобы еще кое-что предпринять, и Мудрость их ей пожалует. Redit labor actus in orbem[165][166]. Но вы затронули нравственность и политику. Я же коснулся только искаженья смысла слов, чему мы видим множество примеров.
Мистер Грилл:
— Что бы мы ни затронули, ваше преподобие, почти во всем мы обнаружим общее: слово представляет понятие, если разобраться, ему чуждое. Палестинский суп от истинного Иерусалима не дальше, чем любой почти достопочтенный пэр от истинного достоинства и почтения. И все же, что вы скажете, ваше преподобие, насчет стаканчика мадеры, которая, я убежден, вполне соответствует своему названью?
Преподобный отец Опимиан:
— In vino veritas[167]. С превеликим удовольствием.
Мисс Грилл:
— Вы, ваше преподобие, как и мой дядюшка, готовы толковать о любом предмете, какой только подвернется; и развиваете тему в духе музыкальных вариаций. Чего только не помянули вы по поводу супа! А насчет рыбы что скажете?
Преподобный отец Опимиан:
— Исходя из той посылки, что передо мной лежит прелестнейший ломтик семги, о рыбе я многое могу сказать. Но тут уж ложных этимологии вы не найдете. Имена прямы и просты: скат, сиг, сом, сельдь, ерш, карп, язь, линь, ромб, лещ, рак, краб — односложные; щука, треска, угорь, окунь, стерлядь, палтус, форель, тунец, семга, осетр, омар, голец, судак, рыбец, налим, карась, пескарь — двусложные; из трехсложных лишь две рыбы достойны упоминания: анчоус и устрица; кое-кто станет отстаивать камбалу, но я до нее не охотник.
Мистер Грилл:
— Совершенно с вами согласен; но, по-моему, вы не назвали еще нескольких, которым место в ее компании.
Преподобный отец Опимиан:
— Зато едва ли я назвал хоть одну недостойную рыбу.
Мистер Грилл:
— Лещ, ваше преподобие: о леще не скажешь ничего лестного. Преподобный отец Опимиан:
— Напротив, сэр, много лестного. Во-первых, сошлюсь на монахов, всеми признаваемых знатоками рыбы и способов ее приготовленья; на видном месте в списках, изобличающих излишества монастырей и прилагаемых к указам об их роспуске, вы найдете пирог с лещом. С разрушительной работой поспешили и, боюсь, в суматохе утеряли рецепт. Но леща и сейчас еще подают в тушеном виде, и блюдо это изрядное, если только он взрослый и всю жизнь проплавал в ясной проточной воде. Я называю рыбой все, что поставляют для нашего стола реки, моря и озера; хотя с научной точки зрения черепаха — пресмыкающееся, а омар — насекомое. Рыба, мисс Грилл, — о, я мог бы говорить о ней часами, но сейчас воздержусь: лорд Сом намеревается прочесть рыбакам в Щучьей бухте лекцию о рыбе и рыбной ловле и поразить их познаньями в их искусстве. Вам, наверное, будет любопытно его послушать. Билеты найдутся.
Мисс Грилл:
— О да, мне очень любопытно его послушать. Ни разу еще я не слышала лекций лорда. Страсть лордов и почтенных господ читать лекции о чем угодно, где угодно и кому угодно всегда представлялась мне уморительной; но, быть может, такие лекции, напротив, выставляют лектора в самом лучшем виде и для слушателей в высшей степени поучительны. Я уж рада бы излечиться от неуместного смеха, разбирающего меня всякий раз, как при мне помянут о лекции лорда.
Преподобный отец Опимиан:
— Надеюсь, мисс Грилл, лорд Сом вашего смеха не вызовет: уверяю Вас, в намерения его сиятельства отнюдь не входит говорить забавные вещи.
Мисс Грилл:
— Еще Джонсона поражала всеобщая страсть к лекциям[168], а ведь лорды при нем лекций еще не читали. Он находил, что лекции мало на что годны, разве только в химии, где нужно доказывать мысль опытами. Но уж если ваш лорд станет для опыта готовить рыбу, да еще в достаточном количестве, чтобы ее могли распробовать все слушатели, — о, тогда его лекцию выслушают внимательно и потребуют повторенья.
Преподобный отец Опимиан:
— Боюсь, лекция будет лишена этих подсобных прелестей. Лорд представит нам чистый научный разбор, тщательно подразделив его на ихтиологию, энтомологию, герпетологию и конхологию. Но я согласен с Джонсоном: лекции мало на что годны. Тот, кто не знает предмета, не поймет и лекции, а тот, кто знает, ничего из нее не почерпнет. Последнему на многое захочется возразить, но этого не позволит bienseance[169] обстановки. Нет, по мне так уже лучше tenson[170][171] двенадцаго века, когда двое или трое мастеров Gai Saber[172] состязались в прославлении любви и подвигов.
Мисс Грилл:
— Наш век, ваше преподобие, пожалуй, чересчур для этого прозаичен. У нас для такого состязанья недостанет ни остроты ума, ни поэзии. Я легко могу вообразить состояние общества, в каком tensons приятно заполнят зимние вечера: это не наше общество.
Преподобный отец Опимиан:
— Хорошо же, мисс Грилл, как-нибудь зимним вечерком я вас вызову на tenson, а дядюшка ваш будет нам судьею. Думаю, остроты ума, которой наградила вас природа, и поэзии, которая хранится в моей памяти, достанет, чтоб нам упражняться в tenson, вовсе не притязая на совершенное в ней искусство.
Мисс Грилл:
— Я приму вызов, ваше преподобие. Боюсь, острота ума будет скудно представлена одной из сторон, зато другая щедро представит поэзию.
Мистер Грилл:
— А что, ваше преподобие, не приблизить ли вам tenson к нуждам нынешнего мудрого века? Спиритизм, к примеру, — какая благодатная почва. Nec pueri credunt... Sed tu vera puta[173][174]. Можно и выйти за пределы tenson'a. Тут и на Аристофанову комедию хватит. В состязании Правды и Неправды в «Облаках» и в других Аристофановых сценах многое предвещает tensons, хотя любовь там и не ночевала. Поверим же на мгновенье в спиритизм хотя бы в драме. Вообразим сцену, на которой действуют видимые и звучащие духи. И вызовем славнейших мужей прошлого. И спросим, что думают они о нас и делах наших. Об удивительных успехах разума. О развитии ума. О нашей высокой нравственности. О широком распространении наук. О способе выбрать самого неподходящего человека с помощью конкурсных испытаний. Преподобный отец Опимиан:
— Не стоит вызывать сразу многих и задавать сразу много вопросов, не то хор призрачного смеха совсем нас оглушит. Ответ, полагаю, будет подобен Гамлетову: «Вы, милостивые государи, сами станете мудры, как мы, ежели, подобно ракам, будете пятиться назад»[175]. Удивляются, как может темный народ в девятнадцатом столетии верить ведовству. Будто люди образованные не верят в б