Томас Майер – Мастера секса. Настоящая история Уильяма Мастерса и Вирджинии Джонсон, пары, научившей Америку любить (страница 21)

Больничная столовая была для нее способом отвлечься от бумажной рутины и шансом покрутиться среди врачей и медсестер. Рядом с людьми в белых халатах Джонсон могла сойти за свою, уравнять в социальном плане роль секретаря или свою потенциальную должность «научного ассистента». Вращаясь среди этих людей изо дня в день, Вирджиния производила на них благоприятное впечатление. Она всегда была соответствующе одета – может быть, даже чересчур, учитывая, какое место она занимала в больнице, – с легчайшим намеком на чувственность. Ее гладкие сияющие каштановые волосы, выразительные глаза, приветливость и глубокий тембр голоса сделали ее любимицей сотрудников, преимущественно мужского пола. Кэмел вспоминал, что в столовой она постоянно болтала с врачами и медсестрами. Джонсон была «не то чтобы красавицей, но выглядела весьма сексуально – и дружелюбно», вспоминал Кэмел. Сандра Шерман, супруга доктора Шермана, описывала Джонсон как темноволосую красавицу, напоминающую актрису Аву Гарднер, чью элегантность нельзя было не заметить: «Она была эффектной – в манере разговаривать, особенно с мужчинами, – вот что я имею в виду под ее сексуальностью». В 1950-х, когда большинство докторских жен сидели дома с детьми, привлекательная разведенка, флиртующая за обедом с женатыми сотрудниками, могла вызвать опасения. К секретарям относились не как к сотрудникам, обладающим ценными навыками, а как к потенциальным охотницам на чужих мужей, коварно разрушающим счастливые семьи. У некоторых мужчин были свои представления о Джонсон, у доктора Шермана в том числе. «Я видел ее каждый день – она была хорошим секретарем, всегда на подхвате, – рассказывал он о тех временах, когда Джонсон только начинала работать у них с Мастерсом. – Пару раз мне казалось, что она пытается меня соблазнить, но, похоже, она отступила и переключилась на Билла, потому что его это интересовало больше». Кэмел слыхал, что якобы «у нее что-то было с другими сотрудниками отделения, но не уверен, что это правда».

Весьма близкая дружба завязалась у нее с доктором Айрой Галлом, невысоким энергичным человеком, блестящим врачом, чьи грядущие успехи не вызывали никаких сомнений. Их рабочие часы часто совпадали, и вскоре они начали ездить вместе на работу и домой. Вирджиния ехала с Айрой в его «плимуте» 1948 года выпуска и рассказывала о своей жизни, в том числе делилась подробностями о предыдущих браках, работе певицей в группе Джорджа Джонсона и двоих детях, которых она растит сама, пользуясь помощью няни. Это был портрет живого человека, а не безымянной секретарши, чирикающей «доброе утро» из-за стоящего в коридоре рабочего стола. Джонсон произвела на Галла впечатление, и он делился с ней своими соображениями по поводу медицины, рассказывал о том, что представляет собой больница изнутри, а также об иерархии в отделении акушерства и гинекологии Университета Вашингтона. Джонсон все схватывала на лету, быстро соображая, как извлечь из этого пользу. «Разговорами она заполучила хорошую должность, – говорил Галл. – Изначально ее взяли как секретаря, для заполнения страховых анкет. Но когда встал вопрос о поиске ассистента для научной работы, никто даже не сомневался, что выбор падет на нее».

Как-то раз во время обеда разговор зашел о секретных сексуальных исследованиях Мастерса, сотрудники по-домашнему отпускали шуточки. «Они несколько раз пошутили при мне, – вспоминала Джонсон. – Но я ни о чем не спрашивала. Я не собиралась задерживаться на этой работе». Ей казалось, что клиника Мастерса по лечению бесплодия, безусловно, касалась вопросов секса, но исключительно как необходимого аспекта, связанного с зачатием. «Я слыхала, что Мастерс занимается бесплодием, и думала, что именно к этой работе меня и привлекают, когда поступала на должность», – рассказывала она. Поначалу Джонсон собирала личные дела пациентов согласно указаниям Мастерса, и проявляла искреннее внимание и интерес к жизни этих людей. Вопросы интимного характера она связывала с исследованием проблем бесплодия. У нее не было повода считать иначе. Но в тот день разговоры сотрудников открыли ей глаза.

– Зачем ты за это взялась, Вирджиния? – спросил ее кто-то из мужчин.

Сотрудники решили, что она знает все телесные подробности о происходящем в комнате со звукоизоляцией, где подопытным платили за участие в эксперименте.

Веселый ответ Вирджинии не выдал ее неведения. Но пока длилась беседа, она успела понять реальный объем сексологического исследования Мастерса, получив достаточно неопровержимых подробностей, чтобы сделать такие выводы.

И в этот момент вошел Мастерс в белом халате. Он быстро догадался, о чем идет разговор. Некоторые сотрудники сразу поняли, что слишком уж разоткровенничались. Все уставились на Джонсон в ожидании ее реакции. Но ни по ее глазам, ни по выражению лица невозможно было разобрать, что у нее на уме.

Мастерс стоял перед сотрудниками и чувствовал, что обязан пояснить: личные дела пациентов, которые она собирала последние несколько месяцев, были частью проекта по изучению сексуальных реакций человека, и некоторые из них занимались сексом с целью клинического анализа данных. «Когда он впервые рассказал мне о своих реальных планах, о том, что лечение бесплодия не является основной целью его работы, что он ведет исследование сексуальности, мне был задан один вопрос – “вас это смущает?”», – вспоминала она. Джонсон растерялась. «С какой стати? – спокойно ответила она. – Просто кому это нужно?»

Ее ответ поразил Мастерса. Остальные мужчины, которым было чуть больше двадцати лет, усмехнулись. Кто-то запоздало хихикнул, словно шутка дошла до него не сразу. Мастерс не выглядел удивленным – скорее, довольным ее ответом. «Вот что меня подкупило – я ведь никогда не понимала, зачем людям нужно что-то дополнительно знать о сексе», – говорила Джонсон тоном деревенской девочки из Миссури, которая в свое время достаточно насмотрелась на страсти среди животных на ферме, так что люди ее теперь не удивляли. В ее личном мире секс давно был отделен и огражден от любви, и это может быть понятно, наверное, только разведенной женщине с двумя детьми. Она не воспринимала близость ни с отвращением, ни со страхом, ни с иллюзорным блаженством. «Я просто им занималась, – вспоминала она свой нехитрый взгляд на секс, существовавший до работы с Мастерсом. – Это было важно, но я не рассуждала такими категориями. Для меня секс всегда был естественной потребностью. Меня ничто не шокировало».

Оглядываясь назад, можно сказать, что именно та ее спокойная реакция в 1957 году и стала решающим фактором в сотрудничестве Мастерса и Джонсон. «Видимо, это и сделало меня идеальным кандидатом – то, что я не видела проблемы», – вспоминала она. Что характерно, Мастерс более детально обосновал свой выбор. «Незамужняя женщина – неизбежно девственница, а я не мог работать с человеком, для которого секс является чем-то дискомфортным», – объяснял он позднее несколько снисходительным тоном, словно она была Элизой Дулитл, а он – профессором Генри Хиггинсом из «Пигмалиона» Джорджа Бернарда Шоу. Вот она, совершенно неподготовленная ассистентка, которая практически ничего не знает о той бомбе, которую готовил Мастерс, та, которую он своими руками вычленил из всеобщего сексуального невежества, отшлифовал и довел до совершенства по своему усмотрению.

В идеале Мастерсу в качестве партнера нужна была женщина-врач, но таких кандидатур – намного более квалифицированных, чем Джонсон, – было практически не найти. Вероятно, Мастерс также знал, что женщина-медик потребует большего равноправия в исследовании, большего контроля над протоколами исследований и, возможно, более внимательного отношения, чем энергичная, но необразованная Джонсон, ежедневно поражающая своим энтузиазмом. Спустя годы Джонсон и сама поняла, что она была идеальной напарницей. «Я спрашивала – почему вы не пригласите женщину-доктора? А он отвечал: женщинам, идущим в медицину, звание врача достается большим трудом, и они ни за что не рискнут им, связываясь с сексуальными исследованиями. Приблизительно так все и было. Поэтому он создал себе меня».

Успех Мастерса и Джонсон с самого начала строился на их совместном подходе, на модели двух практикующих специалистов, мужчины и женщины, вместе исследующих границы человеческой сексуальности. Несмотря на всю свою уверенность хирурга-гинеколога, Мастерс все же проявлял некоторую застенчивость, исследуя секс. «Я довольно рано понял то, чего многие мужчины не способны понять никогда: я ничего не знаю о женской сексуальности», – объяснял он. И хотя в медицине она была новичком, Джонсон очень скоро осознала, как нужна в клинике. «Когда исследовательская группа состоит из разнополых людей, она воспринимается совсем иначе, – рассказывала она позже. – Добровольцы расслабляются. Они не подозревают нас в каких-то скрытых мотивах. Скажем так, наше совместное присутствие добавляет происходящему достоинства».

Как бы Мастерс не объяснялся с пациентами или коллегами, Джонсон всегда была на его стороне. «Он очень разумно поступил, позвав меня – позвав женщину, – потому что это все изменило», – говорила она. В конце концов она набралась смелости спросить Мастерса, почему он взял именно ее. Учитывая неоднозначность исследования, она спросила, почему он не выбрал свою жену Либби в качестве партнерши.