Томас Лиготти – Заговор против человеческой расы (страница 30)

Подобно бесконечности Сигал, шопенгауровская Воля к Жизни несет приблизительно ту же самую функцию относительно человеческого сознания — использование наших «схем» для получения некоего знания касательно ее бездумного бытия. С точки зрения Шопенгауэра, эта ищущая самое себя Воля не воспринимается людьми положительно, за исключением моментов временного удовлетворения ее хищнического инстинкта, которое отзывается так же и внутри нас. Причина, по которой Воля использует нас таким образом, остается загадкой. Обе эти недуалистические мета-реальности каждая на свой манер служат целью придания смысла человеческой жизни. Но отсутствие в нас положительных ощущений никак не беспокоит не ту, ни другую разновидность этих сил. Для них мы лишь средства передвижения; они являются нашими водителями. По уверению Сигал, Шопенгауэра, а так же других индивидуумов, чье сознание открылось бесконечности некоего наименования или природы, куда бы мы не двигались, нам следует помнить, что мы не являемся тем, чем себе кажемся. В качестве следующего шага, профессор Никто объяснит нам, что ничто в нашем мире не есть то, чем кажется, представив в типичной форме своего обжигающего бесстрастия отрывок лекции о вездесущей инфернальности «Вечно Немигающих Глаз».

Туман над озером или в густом лесу, над мокрыми валунами мерцают золотые огоньки — все эти знаки несложно прочесть. Нечто таится в озере, хрустит ветвями в лесу, обитает в камнях или в земле под ними. Чтобы это ни было, оноскрывается от нас, но не может укрыться от вечных и немигающих глаз. В правильном месте вся наша суть сужается до зрачков, которым видим лишь голод хищной вселенной. Но неужели для правильного места нам действительно требуется призывать призраков и духов?

Возьмем для примера переполненную приемную. Все в ней кажется таким знакомым, буквально заякоренным в нормальности. Вокруг нас сидят и тихо переговариваются люди; старые часы на стене отмеряют секунды длинной красной стрелкой; через жалюзи на окнах проникают полоски узкого света, в которых шевелятся тени внешнего мира. И, тем не менее, в любой миг в любом месте ваш бункер банальности может рухнуть. Вы уже не сомневаетесь, что даже поблизости от своих собратьев вы можете стать предметом странных страхов, способных свести вас в лечебницу, стоит только признаться в них другим людям. Ощущаем ли мы присутствие, которое не принадлежит никому из нас? Разве не замечаем мы иногда краем глаза в углу комнаты нечто, чему мы не можем дать название?

Стоит лишь только крохотному сомнению проскользнуть в наш разум, а капле подозрения попасть в нашу кровь, как все наши глаза открываются, один за другим, и мы видим в мире ужас. И тогда: никакая вера или своды законов не защитят нас; ни друзья, ни советники, ни специально назначенные лица не спасут нас; ни какие запертые двери не укроют; ни в каких частных офисах нам будет не спрятаться. Никакой светлый день с сияющим солнцем не станет для нас уютным пристанищем от ужаса. Потому что ужас поглотит свет, и переварит его в тьму.

БОЛЕН СМЕРТЬЮ

Чтобы избавиться от боли сознания, некоторые люди анестезируют себя солнечными мыслями. Но не все способны следовать их примеру, прежде всего те, кто насмехается над солнцем, и всем, на что изливаются его лучи. Их единственная отдушина состоит в бальзаме мрака. Презирая взывание к надеждам, такие ищут прибежища в пустынных местах — среди развалин в пустынной местности, или щебенке книжных слов, в которых чей-то сухой голос словно шепчет: «И я, я тоже здесь». Тем не менее, читатели литературы удручения должны быть настороже. Причудливые ложные ретриты заманивали многих, кто неизменно ценит философские и литературные произведения пессимистического, нигилистического или пораженческого характера, как незаменимые для своего существования.

Слишком часто они вживались в книгу, которая начиналась как оратория мрачного опыта, но завершалась тем, что автор выскальзывал через заднюю дверь и пробивался к светлому пути, оставив читателей литературы удручения еще более истерзанными, чем они были прежде чем вошли в то, что оказалось фасадом развалин и trompe l’oeil (обманкой) мрака.

«Исповедь» (1882) Льва Толстого представляет собой архетип подобной истории.

Согретый в лучах славы, автор Войны и мира (1865–69) и Анны Карениной (1875–77), богатый помещик Толстой в определенный момент созрел для некой формы разрушительного разворота. Подобный разворот выразился в кризисе сознания, в период которого Толстой оказался весьма разочарован человеческим существованием. Естественным образом, он начал поиски того, что могло бы облегчить его переживания. Обратившись за ответами на большие вопросы, которые в тот период начали снедать его, к науке, Толстой заключил следующее: «Вообще отношение наук опытных к вопросу жизни может быть выражено так: Вопрос: Зачем я живу? — Ответ: В бесконечно большом пространстве, в бесконечно долгое время, бесконечно малые частицы видоизменяются в бесконечной сложности, и когда ты поймёшь законы этих видоизменений, тогда поймёшь, зачем ты живёшь.»

Те, кто склонен обращаться за ответом к наукам, обречены получать один и тот же подобный ответ. Бесполезный ответ на бесполезный вопрос.

Однако Толстой не считал вопрос бесполезным, а только ответ, поэтому он продолжал копать до тех пор, пока не прочитал Шопенгауэра, который только усугубил русский кризис следующим замечанием: «Жизнь есть то, чего не должно бы быть, — зло, и переход в ничто есть единственное благо жизни». Толстой был впечатлен Шопенгауром как мыслителем, и старался держать плуг прямо, пробиваясь через мощные пласты его объемных философских работ.

Через некоторое время Толстой сузил выбор опций, которыми могли располагать люди подобного ему круга в зависимости от того, желают ли они продолжать верить в то, что быть живым — это хорошо, или готовы рассмотреть альтернативу. (Прошу простить меня за длинную цитату, однако четыре принципиальные стратегии Толстого, при помощи которых люди высшего света справлялись с затруднениями сознательного существования, заслуживают такого же внимания, что и четыре принципа Цапфе, при помощи которых любой и каждый человек справляется с подобными же затруднениями).

Я нашел, что для людей моего круга есть четыре выхода из того ужасного положения, в котором мы все находимся. Первый выход есть выход неведения. Он состоит в том, чтобы не знать, не понимать того, что жизнь есть зло и бессмыслица. Люди этого разряда — большею частью женщины, или очень молодые, или очень тупые люди — еще не поняли того вопроса жизни, который представился Шопенгауэру, Соломону, Будде. Они не видят ни дракона, ожидающего их, ни мышей, подтачивающих кусты, за которые они держатся, и лижут капли меду. Но они лижут эти капли меда только до времени: что-нибудь обратит их внимание на дракона и мышей, и — конец их лизанью. От них мне нечему научиться, нельзя перестать знать того, что знаешь.

Второй выход — это выход эпикурейства. Он состоит в том, чтобы, зная безнадежность жизни, пользоваться покамест теми благами, «какие есть, не смотреть ни на дракона, ни на мышей, а лизать мед самым лучшим образом, особенно если его на кусте попалось много». Соломон выражает этот выход так: «И похвалил я веселье, потому что нет лучшего для человека под солнцем, как есть, пить и веселиться: это сопровождает его в трудах во дни жизни его, которые дал ему Бог под солнцем. „Итак иди ешь с веселием хлеб твой и пей в радости сердца вино твое… Наслаждайся жизнью с женщиною, которую любишь, во все дни суетной жизни твоей, во все суетные дни твои, потому что это — доля твоя, в жизни и в трудах твоих, какими ты трудишься под солнцем… Все, что может рука твоя по силам делать, делай, потому что в могиле, куда ты пойдешь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости“.

Так поддерживают в себе возможность жизни большинство людей нашего круга. Условия, в которых они находятся, делают то, что благ у них больше, чем зол, а нравственная тупость дает им возможность забывать, что выгода их положения случайна, что всем нельзя иметь 1000 жен и дворцов, как Соломон, что на каждого человека с 1000 жен есть 1000 людей без жен, и на каждый дворец есть 1000 людей, в поте лица строящих его, и что та случайность, которая нынче сделала меня Соломоном, завтра может сделать меня рабом Соломона. Тупость же воображения этих людей дает им возможность забывать про то, что не дало покоя Будде, — неизбежность болезни, старости и смерти, которая не нынче — завтра разрушит все эти удовольствия.

Так думает и чувствует большинство людей нашего времени и образа жизни. То, что некоторые из этих людей утверждают, что тупость их мысли и воображения есть философия, которую они называют позитивной, не выделяет их, на мой взгляд, из разряда тех, которые, не видя вопроса, лижут мед. И этим людям я не мог подражать: не имея их тупости воображения, я не мог ее искусственно произвести в себе. Я не мог, как не может всякий живой человек, оторвать глаз от мышей и дракона, когда он раз увидал их.

Третий выход есть выход силы и энергии. Он состоит в том, чтобы, поняв, что жизнь есть зло и бессмыслица, уничтожить ее. Так поступают редкие сильные и последовательные люди. Поняв всю глупость шутки, какая над ними сыграна, и поняв, что блага умерших паче благ живых и что лучше всего не быть, так и поступают и кончают сразу эту глупую шутку, благо есть средства: петля на шею, вода, нож, чтоб им проткнуть сердце, поезды на железных дорогах. И людей из нашего круга, поступающих так, становится все больше и больше. И поступают люди так большею частью в самый лучший период жизни, когда силы души находятся в самом расцвете, а унижающих человеческий разум привычек еще усвоено мало.