Томас Лиготти – Заговор против человеческой расы (страница 24)

Спросите любую пару, кто не может представить себя друг без друга, ведь без этой жизненной фикции, не считая того, что она зачастую ведет к продолжению рода, ни одно общество не может существовать. Рациональная причина существования для возлюбленных исчезнет с разлукой, потому что рациональность и причинность есть не более чем пережеванные эмоции.

Юм, который специализировался на фокусировании внимания своих читателей на очевидных, но необъяснимых сторонах реальности, писал в своем «Трактате о человеческой природе» (1739–40): «рассудок является лишь продуктом страстей, и ничем более». Освобождение рассудка от подобного рабства эмоций означает стать рационалистом без причины, паралитиком, искалеченным способностью мыслить.

Обсуждая определяющее влияние депрессии на жертву, становящуюся безразличной ко всему на свете, американский ведущий ток-шоу Дик Каветт однажды заметил, что «после того как этот недуг поражает вас, то даже если вы видите в восьми футах от себя на столе волшебную палочку, исцеляющую от всех недугов, вам слишком тяжело пойти и забрать ее». Трудно найти лучшую иллюстрацию встречи с глазу на глаз бесполезности рассудка с отсутствием эмоций, чем депрессия. В состоянии депрессии ваша система сбора информации сверяется со своими данными и сообщает вам следующие факты: (1) вам нечего делать; (2) вам некуда идти; (3) на месте вас никого нет; (4) на месте вас некому знать. Без эмоций, заряженных целью и удерживающих ваше сознание на узкой прямой, вы теряете равновесие и падете в бездонную пропасть ясности. А для сознания ясность является коктейлем из ингредиентов кристально-чистого варева, которое оставляет вас висящим над реальностью. Ведь совершенное знание есть лишь совершенное ничто, совершенно мучительное для того, в чем вы желаете видеть смысл своей жизни.

Уильям Берроуз прямо заявлял об этом в своих статьях. Пользуясь мудростью уличного жаргона, он говорил: «Любовь? Что это? Природное натуральное обезболивающее, вот что это». Возможно, вам стоит задуматься о том, что случится с этим обезболивающим, если депрессия возьмется за вас в полную силу и откроет вам вашу любовь — в чем бы не состоят ее предмет — как один из дурманов, опьяняющих ваше сознание человеческой трагедией.

Таким же образом вы можете рассуждать и о том, что поражает и трогает вашу личность, а именно о местах или предметах «красоты», этого качества, которое обитает только в нейромедиаторах смотрящего. (Эстетика? Что это? Повод для тех, кто еще не целиком утонул в депрессии, беспокоиться никак о не о чем, вот что это, то, что означает для нас практически все обо всем, что имеет для нас значение. Говорите что хотите, но искусство и эстетика есть лишь способы отвлечься, которыми может воспользоваться любой.) В депрессии все, что когда-то казалось красивым, поразительным или ужасным, больше не значит для вас ничего. Образ луны, укрываемой облаками, больше не сообщает вам ничего таинственного или мистического; это всего лишь набор объектов, представленных нам нашим оптическим аппаратом и, возможно, обработанный и сохраненный в виде воспоминания.

Охваченный депрессией получает великий урок: В этом мире ничто по своей сути не значит ничего. Любая реальность «извне» сама по себе не способна проецировать себя в виде эмоционального опыта. Все есть пустота с психо-химическим привкусом. Нет ничего хорошего или плохого, желанного или ненавистного, нет вообще ничего, если оно не произведено в нашей внутренней лаборатории по изготовлению эмоциональных смесей для поддержания нашего существования. А жить в собственных эмоциях — это значит жить произвольно, неточно, придавая смысл тому, что не имеет собственного смысла. Но есть ли у нас иной способ существования? Без неустанно тикающей машины эмоций все в этом мире замрет на паузе. И нечего будет делать, и некуда станет идти, нечему быть, и некому знать.

Альтернативы предельно ясны: жить ложно как пешка аффекта, или жить как жертва депрессии, как человек, который знает то, что знает жертва депрессии. Спасибо и за то, что нас не принуждают к выбору того или иного, ибо ни один из этих выборов не лучший. Одного взгляда на человеческое существование достаточно для того, чтобы понять, что до конца дней своих человек останется в тисках эмоциональности, в которой укоренены галлюцинации. Возможно, это не лучший способ существовать, но выбор депрессии означает выбор несуществования, и мы знаем об этом.

Конечно, люди могут избавиться от депрессии. Но в состоянии здоровья им лучше держать свой разум в строгости и не вспоминать о том, что они недавно пережили. В противном случае, они могут начать думать, что жизнь, это не так уж и хорошо, как думалось до момента, когда вся их относительно хорошо налаженная эмоциональная система по какой-то причине вдруг дала сбой и отключилась. Тоже самое относится к любой телесной системе, включая иммунную. Поскольку после того, как одна из ваших систем выйдет из строя, вы уже не сможете продолжать быть таким, каким казались себе прежде. Вы уже не можете думать ни о чем другом, кроме того сколько рвоты, назальной слизи, мокроты, и жидкого стула вы извергнете из своего тела после того, как ваша иммунная система перестанет справляться с бактериальной или вирусной инфекцией. И если подобное будет продолжаться долгое время, то вы уже не сможете быть хорошо налаженным объектом, что означает, что вы не сможете больше ощущать себя прежним собой, чтобы это не значило. Но может случится и так, что после того как одна или несколько ваших систем выйдут из строя, вам снова полегчает, и вы, вновь хорошо налаженный объект, сможете подумать: «Вот, я снова стал прежним настоящим собой». Но с таким же успехом вы можете думать, что настоящим собой вы были как раз тогда, когда были больны, а не когда ваши системы работали слаженно вместе, настолько, что вы их даже не замечали.

Но вы не можете продолжать думать, что больной вы и есть настоящий вы, иначе вы превратитесь в того, кто хронически обеспокоен мыслями о том, какими способами ваши системы могут выйти из строя. И вот этот кто-то и будет «настоящий вы».

УРОДЦЫ СПАСЕНИЯ

«Депрессивные», это то прилагательное, которое обычные люди используют в отношении жизненных перспектив, представляемых такими, как Цапффе, Шопенгауэр и Лавкрафт. Доктрины религий мирового уровня, пусть и печальные, не отвергаются таким же образом, потому что воспринимаются обычными людьми как «духоподьемные». Панглоссова[7] ложь созывает толпу; обескураживающие истины рассеивают ее.

Объяснение: Депрессия, а не безумие пугает нас, мы страшимся деморализации, а не сумасшествия, крушение иллюзий ума, а не его расстройство грозят нашей культуре надежд. Эпидемия депрессии заткнет рты болтливым голосам в нашей голове, заставив жизнь замертво замерев на своих рельсах. По счастью провидение наделило нас достаточным маниакальным энтузиазмом, удерживающим нас на вспахиваемой борозде, на прямом курсе с попутным воспроизводством себя, непрерывно похваляющихся тем, чем миллионы лет эволюции принудили все виды заниматься так или иначе.

Цапффе, Шопенгауэр и Лавкрафт лишь были достаточно честны, чтобы не сдаться на потеху жизнеутверждающих истериков. Это рискованно для любого, но еще более рискованно для писателей, потому что антивитальные убеждения деградируют их труды до нижних полок архивов, сравнительно с ремесленниками слова, капитулировавшими перед позитивным мышлением или, по крайней мере, следующими принципу двусмысленности, когда речь заходит о нашем виде. Люди стремятся держать двери открытыми для любой малейшей возможности того, что наша жизнь не является ЗЛОВЕЩЕ БЕССМЫСЛЕННОЙ. Даже высокообразованные читатели не желают слышать о том, что их жизни являются просто эволюционной случайностью — и не более того — и этот смысл не тот, о смысле которого люди хотели бы думать.^{12}

Вследствие подобного отрицания Шопенгауэр занимает гораздо меньшую площадь в музее современной мысли, чем его антагонист и германский соотечественник Фридрих Ницше. Шопенгауэр не обещает индивидууму ничего, кроме исчезновения после посмертного воспоминания своей «истинной природы» в качестве небольшого сувенира от безличностной и всепроникающей Воли. Ницше заимствует из религии и проповедует о том, что, хотя нам не суждено войти в загробную жизнь церковных моделей, тем не менее мы должны быть духовно готовыми повторять эту жизнь снова и снова до мельчайших подробностей в течении вечности.^{13}

Пусть повторяемость жизни и выглядит непривлекательной для некоторых из нас, не нам определять репутацию автора. Это область деятельности законодателей философской моды, обнаруживших в Ницше самую завораживающую головоломку всей истории сознания. Пожелаем всего наилучшего стойкости корпуса его текстов, снабдивших экзегетов[8] пожизненной пищей для интерпретаций и аргументаций, и общей схизматической[9] дисгармонией — любой и всякой целенаправленной деятельностью, в которой движется всякий религиозный активист, будь то с богом или без.

Среди прочего Ницше прославлен как пропагандист человеческого выживания, настолько, насколько выживающий способен следовать своей линии в качестве извращённого пессимиста — некто, посвятившего себя любви к жизни именно потому, что жизнь это наихудшее из представимого, садомазохистская увеселительная прогулка через беды и перипетии существования до самой смерти. Ницше не видел проблемы в человеческом существовании как трагедии сознания, матери всех ужасов. Этот нетипичный пессимист составляет противоречие «нормальному» пессимизму Шопенгауэра, этому смуглому приёмышу философии, говорящему двусмысленности о том, что жить это не хорошо — и никогда не будет хорошо. Даже наиболее восторженные комментаторы Шопенгауэра, не находящие технические аспекты его изложений выпадающими, притормаживают, как только он начинает открыто наващивать пессимизм или рассуждать о Воле, как неосознающем себя кормчем всего живущего, кретинистической силе, которая заставляет все делать то, что оно делает, имбецильном кукловоде, поддерживающем шум и гам этого мира.