Томас Кенэлли – Список Шиндлера (страница 68)

Когда драгоценный камень лег на стол перед Рашем и тот его принял, Шиндлер мог считать, что его позиции в Брно обеспечены. Позже Оскар Шиндлер подсчитал, что потратил сто тысяч рейхсмарок – примерно сорок тысяч долларов, – чтобы ускорить переезд фабрики и лагеря «Эмалия» в Бринлитц.

Кое-кто из тех, кто выжил, благодаря его усилиям, считал эту цифру неправдоподобной, однако были и такие, кто, качая головой, говорил: «Нет, гораздо больше! Он выложил куда больше».

Оскар Шиндлер составил список, который назвал предварительным, и отправил его в административный корпус. В нем значилось более тысячи фамилий, в число которых входили все заключенные из лагеря «Эмалия», а также немало новых имен. В список была внесена и Хелен Хирш – и в отсутствие Амона Гета никто не мог оспорить его действий.

Список мог значительно расшириться, если бы Мадритч согласился вместе с ним перебраться в Моравию. Поэтому Оскар продолжал уговаривать Титча, своего убежденного союзника, к мнению которого Мадритч прислушивался. Те заключенные Мадритча, которые поддерживали с Титчем близкие отношения, знали, что список продолжает дополняться, и могли надеяться, что им удастся попасть в него – Титч недвусмысленно давал им это понять. В царстве бумаг, проходящих через Плачув, двенадцать листиков с фамилиями, составляемые Оскаром, были единственными, за которыми открывалось будущее.

Но Мадритч все никак не мог решить, хочет ли вступать в союз с Оскаром, что позволило бы расширить список до трех тысяч фамилий.

Тут имеет место еще одна неясность, связанная с легендами относительно списка Шиндлера. Неясность эта не имеет отношения к существованию списка как такового – экземпляр его и сегодня можно увидеть в архивах Яд ва-Шема. Мы можем убедиться, что до последней минуты Шиндлер и Титч приписывали все новые и новые фамилии к официальному списку. Все фамилии – подлинные. Но обстоятельства, при которых составлялся список, рождали легенды. Проблема заключалась в том, что список составлялся с лихорадочной торопливостью и в нем, при всем старании авторов никого не упустить из тех, кого бы им хотелось спасти, были пробелы.

Список был абсолютно добросовестным.

Фамилия в списке означала жизнь.

Но за пределами его плотно исписанных страниц лежала пропасть.

Некоторые из тех, чьи имена попали в список, рассказывали, что на вилле коменданта лагеря Гета состоялась вечеринка, где собрались эсэсовцы и местные предприниматели. Кое-кто даже считал, что там присутствовал и сам Амон Гет, но, поскольку в то время он сидел в тюрьме СС, спишем это на исторически-временную аберрацию памяти бывших узников. Другие же заверяли, что прием состоялся в апартаментах герра директора Шиндлера, размещавшихся на верхнем этаже его фабрики. В течение более чем двух лет Шиндлер то и дело устраивал там великолепные обеды для многочисленных гостей. И не только для них. Один из заключенных «Эмалии» вспоминал, что в первые же часы нового 1944 года, когда он дежурил в цехе, герр директор осторожно, стараясь не скрипнуть ступеньками, спустился к нему и принес с собой два пирожных, двести сигарет и бутылку вина, которую они и распили на пару со сторожем.

Где бы ни состоялся этот прием, ознаменовавший окончание существования Плачува, на нем присутствовали доктор Бланке, Франц Бош и, по некоторым данным, оберфюрер Юлиан Шернер, который приехал в то время на побывку – отдохнуть от охоты на партизан. Разумеется, гостями Шиндлера были и Мадритч с Титчем. Именно на этом обеде, по свидетельству Титча, Мадритч в первый раз сообщил Шиндлеру, что не может перебраться в Моравию вместе с ним. «Я сделал для евреев все, что мог», – сказал ему Мадритч. Он принял окончательное решение, и Титчу не удалось его переубедить.

Но Мадритч был порядочным человеком, за что ему позже было воздано должное. Просто он не верил, что переезд в Моравию удастся. Есть основания считать, что, будь у него более веские основания верить в успех безумной, с его точки зрения, аферы Шиндлера, он бы принял другое решение.

О вечеринке известно еще и то, что проходила она в спешке, потому что список Шиндлера следовало представить в этот же вечер. Но во всех версиях этой истории есть некий общий элемент, который подчеркивают все те, кто выжил и рассказал нам о тех временах и событиях. Все эти люди слышали эту историю непосредственно от Оскара Шиндлера, которому было свойственно стремление к некоторому приукрашиванию действительности.

А вот Титч в начале 60-х годов поведал, как все происходило на самом деле.

Скорее всего, новый временный комендант Плачува, гауптштурмфюрер Бюхнер, сказал Шиндлеру: «Кончайте валять дурака, Оскар. Пора прекращать всю эту бумажную волокиту с транспортировкой и браться за дело».

Но вполне правомерно будет предположить, что существовал и другой срок, определивший начало действий: его могла выставить железная дорога, у которой был дефицит подвижного состава.

Несмотря ни на что, перепечатывая окончательный вариант списка Шиндлера, Титч вписал в него имена и заключенных Мадритча. Так было добавлено почти семьдесят фамилий, которые смогли припомнить Титч и Шиндлер. Среди них оказалась и семья Фейгенбаумов, включая их взрослую дочь, пораженную неизлечимой саркомой кости, и подростка Лютека, который якобы был слесарем-наладчиком швейных машин. Под пером Титча они превратились в опытных специалистов по производству боеприпасов.

В последний вечер перед сроком икс, пока в апартаментах Шиндлера во время очередной гулянки раздавались громкие песни, болтовня и смех, висели клубы сигаретного дыма, Оскар и Титч, приткнувшись в уголке, лихорадочно припоминали фамилии, стараясь без ошибок воспроизвести их польское написание…

В конце концов, Оскару пришлось сдержать разогнавшуюся руку Титча. «Мы обнаглели и перешли все дозволенные границы, – сказал он. – Они и так будут визжать из-за того количества человек, которое у нас уже заявлено!» Однако Титч все продолжал втискивать имена на свободное пространство, пока его не свалил сон. Проснувшись утром, он принялся проклинать себя за то, что кое-кто вылетел у него из памяти. Он старался выжать из себя все, что мог, чувствуя, что находится уже на пределе своих сил. Ему казалось, что он совершает преступление, едва ли не богохульство, не внеся в списки кого-то, ведь он давал людям право на жизнь, просто припомнив их имена! И он думал и вспоминал, думал и вспоминал…

Только ему трудно было дышать в дымном воздухе квартиры Шиндлера.

Список предстояло просмотреть и сверить регистратору из отдела личного состава Марселю Гольдбергу. Новый комендант, который должен был всего лишь покончить с лагерем, не стал лично утруждаться этой работой – проверять по списку состав заключенных, он решил, что просто предоставит Шиндлеру то количество узников, которое требуется согласно данной официальной бумаге. Это означало, у Гольдберга имелась возможность подправлять перечень имен, вписывая кое-кого с краю. Заключенным уже было известно, что Гольдберг берет взятки. Дрезнеры тоже знали об этом. Иуда Дрезнер – дядя Гени, девочки в красном, муж миссис Дрезнер, которой когда-то было отказано в праве на укрытие за стенкой, отец Янека и молодой Данки – Иуда Дрезнер знал это. «Он заплатил Гольдбергу», – просто и откровенно объяснила семья свое попадание в список Шиндлера. Они так и не узнали, во что ему это обошлось. Таким же образом попали в список ювелир Вулкан, его жена и сын.

Польдек Пфефферберг узнал о списке от рядового эсэсовца Ганса Шрейбера. Шрейбер, молодой человек двадцати с небольшим лет, был в Плачуве таким же воплощением зла, как и остальные эсэсовцы, но Пфефферберг почему-то пользовался его симпатией, и, несмотря на требования системы, между ними установились едва ли не дружеские отношения, которые порой нет-нет да и возникали между отдельными эсэсовцами и некоторыми узниками.

Начало было положено в тот день, когда Пфеффербергу, как старшему своей группы в бараке, было поручено помыть окна. Шрейбер проверил стекла и, найдя на одном из них пятно, стал поносить Польдека в стиле, за которым чаще всего следовал расстрел. Польдек возмутился и возразил Шрейберу: оба они знают, что окна вымыты самым тщательным образом, а если Шрейбер только ищет предлог, чтобы расстрелять его, – то вперед, он может не тянуть время! Как ни странно, этот взрыв возмущения только развеселил Шрейбера, который потом, случалось, не раз останавливал Пфефферберга и спрашивал, как он поживает и как дела у его жены, а порой даже дарил ему яблоко для Милы.

Летом сорок четвертого года Польдек в отчаянии обратился к нему с просьбой помочь вытащить Милу из транспорта с женщинами, готового для отправки в дьявольский лагерь Штутхоф на Балтике. Мила уже направлялась в теплушку, когда, помахивая листком бумаги, появился Шрейбер и выкликнул ее фамилию. В другой раз, в воскресенье, он пьяным явился в барак к Пфеффербергу и в присутствии Польдека и других заключенных стал всхлипывать, сетуя о тех «ужасных вещах», что ему приходилось делать в Плачуве. Он хочет, сказал он, просить о переводе на Восточный фронт. Чего он, следует сказать, в конце концов, и добился.

И вот теперь он сообщил Пфеффербергу, что Шиндлер составляет «список на спасение», и Польдек, хоть из кожи вон выпрыгни, но должен попасть в него. Польдек зашел в административный корпус попросить Гольдберга, чтобы в список внесли и его Милу. За последние полтора года Шиндлер не раз виделся с Польдеком в гараже и неоднократно обещал, что постарается спасти его. Польдек же успел стать настолько классным сварщиком, что мастер в гараже, которому ради спасения своей жизни приходилось выдавать на – гора только высококачественную работу, никогда не отпустил бы его. А теперь список был в руках у Гольдберга – себя-то он туда уже вписал, и вот Польдек, старый знакомец герра Шиндлера, некогда частый гость в его апартаментах на Страшевского, думал, что он, Гольдберг, смягчившись, впишет и его с Милой.