Томас Кенэлли – Список Шиндлера (страница 56)
Запрещенная музыка «Печального воскресенья» была повторена несколько раз; Леопольд аккомпанировал, глядя на него взглядом, полным грустной меланхоличности.
Генри обливался потом, не сомневаясь, что их музыка вызовет смерть офицера, и тогда Амон Гет вытащит их к задней стенке виллы и пристрелит. Но остановиться он уже не мог – песня захватила его. Не обращая внимания на пьяную болтовню Боша и Шернера, Чурды и Амона, офицер смотрел прямо в глаза Генри, словно был готов в любую секунду вскочить и крикнуть: «Именно так, господа! Скрипач совершенно прав. Нет никакого смысла выносить такую тоску», – и застрелиться у всех на глазах.
Рознеры продолжали бесконечно повторять мелодию. В другое время Амон Гет давно бы рыкнул: «Хватит!»
Но он почему-то молчал.
Наконец гости, поднявшись, вышли на балкон. Генри с братом перешли на легкие мелодии фон Суппе и Легара, исполняя чуть ли не все оперетты целиком. Затем все вернулись к столу. На балконе остался только один гость.
Примерно через полчаса вечеринка была прервана выстрелом – офицер разнес себе голову.
Разной была любовь в Плачуве.
Блохи, вши и тревоги, болезни и убийства.
И в средоточии этого мрачного бытия Иосиф Бау и Ребекка Танненбаум плели изящные фигуры своего брачного танца.
Однако из-за сплошных снегопадов Плачув претерпел изменение своего статуса, которое коснулось всех влюбленных в пределах, очерченных колючей проволокой. В самые первые дни 1944 года все
Оскар сразу воспользовался возможностью съездить в Берлин и встретиться с людьми, которым предстояло иметь с ним дело.
Ораниенбург начинал свое существование как концентрационный лагерь. Теперь он превратился в скопище административных строений. В этих кабинетах тщательно регулировался каждый аспект жизни и смерти узников, содержащихся в тюрьмах и лагерях.
Рихард Глюк после консультаций с Полом взял на себя ответственность устанавливать баланс между рабочей силой и кандидатами в газовые камеры, решая уравнение, в котором «икс» обозначал рабов, а «игрек» – тех, кого ждала смерть.
Глюк установил порядок процедур на каждый случай, из его департамента выходили памятные записки, чей невыразительный сухой жаргон выдавал знатоков своего дела.
Количество заявлений комендантов лагерей по поводу наказаний кнутом в случае саботажа выпуска военной продукции со стороны заключенных продолжает возрастать.
Я считаю, что в будущем во всех доказанных случаях саботажа (должен быть приложен рапорт управляющего) необходимо карать их повешением. Экзекуция должна иметь место в присутствии всего наличного состава рабочей силы. Причина казни, которая служит средством устрашения, должна быть широко объявлена.
(Подпись)
Оберштурмфюрер СС
В этой удивительной канцелярии учитывалось даже, какова должна быть длина волос заключенных, прежде чем они будут изъяты с целью использования в экономике для производства «ворсистых носков для команд подводных лодок, а также стелек для обуви служащих железных дорог рейха»; другие же чиновники дебатировали, нужно ли рассылать «свидетельства о смерти» во все восемь департаментов или же следует просто ставить индекс и присовокуплять к тому или иному личному делу.
И вот здесь-то герру Оскару Шиндлеру из Кракова пришлось объяснять положение дел в своем маленьком промышленном комплексе в Заблоче. Для общения с ним нашелся лишь какой-то чиновник среднего ранга, ведающий личным составом.
Оскара это не расстроило. Есть эксплуататоры еврейской рабочей силы, куда более крупные, чем он. Настоящие гиганты, как Крупп или «И. Г. Фарбен индустри». Или взять кабельный завод в Кракове – Вальтер Ц. Тоббенс, варшавский промышленник, которого Гиммлер мечтал затащить в вермахт, использует рабочую силу в куда больших размерах, чем герр Шиндлер. Были еще сталеплавильное производство в Сталевой Воле, авиационные заводы в Будзыне и Закопане, предприятие Штайер-Даймлер-Патч в Радоме…
Но у чиновника средней руки на столе лежал план «Эмалии». «Я надеюсь, – вежливо сказал он, – вы не собираетесь расширять пределы своего лагеря. Это невозможно без опасности вызвать эпидемию тифа».
Оскар небрежно отмахнулся от этого предположения:
– Я заинтересован лишь в неизменности состава рабочей силы. На эту тему я переговорил со своим приятелем, полковником Эрихом Ланге…
Это имя, как знал Шиндлер, кое-что значило в СС. Он представил письмо от полковника, и чиновник погрузился в его чтение.
В кабинете было тихо, из других помещений доносился лишь скрип перьев, шелест бумаг и тихие серьезные разговоры, словно никто из присутствующих не догадывался, что следствием этой их тихой деятельности станут потоки слез и рыданий…
Полковник Ланге был достаточно влиятельным человеком: руководитель штаба Инспекции по делам вооруженных сил в штаб-квартире армии в Берлине. Оскар встретился с ним на приеме у генерала Шиндлера в Кракове. Они сразу прониклись симпатией друг к другу. Случалось, на таких приемах кто-то, как ему казалось, чувствовал в другом человеке некое какое-то неприятие гитлеровского режима, и тогда они уединялись в уголке, чтобы проверить друг друга и, если повезет, завязать дружеские отношения. Эрих Ланге испытал потрясение, побывав в лагерях, созданных при различных предприятиях в Польше, – например, производство «ИГ Фарбен» в Буне, где надсмотрщики не знали иных слов, кроме рожденных в СС требований «работать быстро!». Они заставляли заключенных носить мешки с цементом бегом, а трупы умерших от голода и надорвавшихся на работе скидывали в траншеи, выкопанные для прокладки кабелей, где вместе с кабелями и заливали цементом. «Вы здесь не для того, чтобы жить, а чтобы сдохнуть в цементе», – говорил новичкам управляющий. Услышав эти слова, Ланге почувствовал, что и на нем лежит проклятие…
Письму Ланге в Ораниенбург предшествовали несколько телефонных звонков, которые имели цель создать определенное представление: герр Шиндлер, производя котелки и полевые кухни, а также 45-миллиметровые противотанковые снаряды, пользуется в Инспекторате репутацией «неутомимого борца за наше национальное выживание». Герр директор «Эмалии» сплотил вокруг себя коллектив высококвалифицированных специалистов, который ни в коем случае не позволит нанести урон той работе, которая ведется под руководством герра Шиндлера!
На чиновника письмо произвело впечатление, и он сказал, что хотел бы откровенно поговорить с герром Шиндлером. Пока не планируется менять статус или состав населения лагеря в Заблоче, сказал он. Тем не менее, герр директор должен понимать, что ситуация с евреями, даже опытными производителями вооружения, всегда чревата риском. Взять, например, наши собственные предприятия: «Остиндустри», компания СС, использует заключенных на торфоразработках, на щеточной фабрике, на плавильном производстве в Люблине, на заводе по производству оборудования в Радоме, на скорняжном в Травниках. Но остальные подразделения СС постоянно ведут истребление рабочей силы, да так эффективно, что «Ости» не в состоянии поддерживать производство! Точно так же в центрах уничтожения – лагерях смерти – администрация никак не может добиться выделения соответствующего процента от числа заключенных для работ непосредственно по обслуживанию предприятия, всех расстреливают или травят газом подчистую. Ситуация влечет за собой оживленную переписку, но с этой публикой, эсэсовцами, ничего нельзя поделать!
– Конечно, – сказал чиновник, барабаня по письму, – постараюсь сделать для вас все, что в моих силах.
– Я понимаю ваши проблемы, – с сияющей улыбкой Шиндлер посмотрел на эсэсовца. – И если я могу каким-то образом выразить свою благодарность…
В итоге Оскар покинул Ораниенбург, заручившись хоть какой-то гарантией, что его лагерь на заводском дворе продолжит свое существование.
Новый статус Плачува ударил по любящим парам: теперь и здесь, как в тюрьме, мужчины были отделены от женщин – как и предписывалось рядом памятных записок Главного административно-хозяйственного управления СС. По заграждениям между мужской и женской секциями, круговой ограде, заграждениям вокруг промышленного сектора был пущен электрический ток. И уровень напряжения, и промежутки между проводами, и количество изоляторов – все было предписано директивами Главного управления.