Томас Хертог – О происхождении времени. Последняя теория Стивена Хокинга (страница 44)

По сути, обращение к процессу случайного отбора поверх всех метазаконов и независимо от них скрывает решительно неантропный, апеллирующий к Богу подход к космосу. Случайный отбор выглядит, как будто мы каким-то образом обозреваем космос извне и «выбираем», кем нам быть среди всех похожих на нас наблюдателей. Этот подход можно было бы считать правомерным, если бы мы или некий метафизический фактор действительно произвел бы такую операцию и знал бы результат такого отбора. Но так считать нет ни малейшего основания. Приравнивать простую констатацию нами того, что мы – человеческие существа, живущие во Вселенной, к выполнению космического акта случайного выбора логически ошибочно[145]. Следовательно, мы не должны заниматься выводом теоретических предсказаний на том основании, что мы будто бы случайным образом были отобраны из выбранного нами ансамбля. Конечно, вполне возможно (и даже не обязательно маловероятно), что мы живем во Вселенной с во многом нетипичными действующими законами. В сущности, случайный характер нарушающих симметрию переходов заставляет нас ожидать именно этого.

Перед нами – наблюдаемая Вселенная с действующими в ней физическими законами, со звездами и галактиками, в которых иногда находит приют жизнь. Исчерпывается ли этим все, что существует в мире, или это только часть гигантской мультивселенной, логическая ситуация неизменна: наша Вселенная, та, которую мы наблюдаем, обладает набором физических свойств, в высшей степени благоприятных для зарождения и развития жизни. И то, что может или не может происходить в отдаленных вселенных, не имеющих друг с другом никаких причинных связей, не имеет ни малейшего отношения к нашим попыткам понять строение этой Вселенной.

Опасность рассуждений, построенных на основе типичности, до боли знакома нам по другим историческим наукам, от законов биологической эволюции до человеческой истории. Если бы Дарвин предполагал, что мы типичны, ему пришлось бы рассмотреть ансамбль землеподобных планет с целым спектром древ жизни, в каждом из которых была бы ветвь Homo sapiens. Затем он попытался бы предположить, что мы – конкретный пример Homo sapiens на планете Земля – должны быть частью обобщенного древа жизни, составленного из всех возможных древ с ветвью Homo sapiens. То есть он категорически проигнорировал бы то, что стало его главным прозрением: что каждое ответвление древа есть результат игры случайностей и что само древо жизни, которое мы знаем, воплощает в себе свертку истории триллионов случайных изгибов и поворотов, происходивших на протяжении миллиардов лет биологического экспериментирования – а не является результатом внешнего акта случайного отбора.

Огромное количество возможностей биологической эволюции означает: любое причинно-детерминистское объяснение того, почему наше конкретное древо жизни именно таково, обречено на провал. Именно поэтому биологи действуют ретроактивно, ex post facto, – исходя из данного конкретного результата, описывают, как к нему привела определенная последовательность ветвлений. Подход на основе типичности может быть полезным руководящим принципом – если таковой вообще возможен – только при объяснении небольшого числа наиболее общих структурных особенностей биосферы.

Столь же огромное пространство возможных путей возникает, когда теория струн пытается описать возникновение физических законов на заре Большого взрыва – квантовый процесс, в ходе которого происходят случайные скачки и целый ряд нарушающих симметрию переходов. Вследствие этого исход такого процесса не обязан быть ни типичным, ни даже сколько-нибудь вероятным a priori[146]. Но, в отличие от современной биологии, космология антропной мультивселенной игнорирует эту рандомность и принимает фундаментально детерминистскую объяснительную схему, в которой «почему» главенствует над «как». Случай биологии, однако, показывает, что это весьма шаткая основа для понимания «загадки замысла» в космологии. Нобелевский лауреат Дэвид Гросс, к примеру, давно придерживается такого мнения: «Чем больше мы наблюдаем Вселенную и чем больше узнаем о ней, тем хуже работает антропный принцип»[147].

Теория мультивселенной полагает, что у самой идеи эволюции существуют фундаментальные границы. Рассматривая древнюю эволюцию, ведущую к установлению действующих физических законов на фиксированном фоне неизменных метазаконов, космология мультивселенной в конечном счете придерживается существующей в физике относительно ортодоксальной объяснительной схемы, которая предполагает, что на всех уровнях физики и космологии, до самых основ, мы найдем устойчивые, вечные метазаконы. Предполагается, что эти метазаконы принимают форму центрального основного уравнения, управляющего всей космической мозаикой в целом, уравнения, которое позволяет получить численные вероятностные предсказания низкоэнергетических наблюдений, вроде тех, что мы выполняем. В этой самой грандиозной из всех схем мультивселенная немногим отличается от эпицикла в ньютоновой эпистемологии – чем-то она и правда напоминает, как древние астрономы громоздили эпициклы на эпициклы, пытаясь спасти птолемееву модель мира. Эволюция и случайные события в конечном счете остаются в космологии мультивселенной несколько менее фундаментальными вторичными явлениями. В этом и заключается самая суть противостояния «Хокинг против Линде» – кто победит, изменчивость или вечность?

Итак, свершилось? В тот вечер в Беверли Хиллз, в сполохах провозглашенной революционной идеи антропной мультивселенной, на фоне звуков кубинского оркестра, Стивен решил навсегда похоронить антропный принцип. Давай сделаем это по правилам, сказал он. Мы больше не удовлетворялись тем, чтобы отдать фальсифицируемость космологической теории на откуп какому-нибудь ненаучному принципу; мы замахнулись на то, чтобы пересмотреть сами ее основы. Загадка мирового замысла влекла нас в глубину, к самым корням физической науки. И мы были одни. Струнные теоретики остались в другой вселенной.

Рис. 39. Стивен Хокинг и автор в 2006 году в CERN, в подземной камере детектора ATLAS, c официальным представителем ATLAS Питером Женни и его заместительницей, впоследствии Генеральным директором CERN Фабиолой Джанотти.

Глава 6

Нет вопроса? Нет и истории!

Раньше мы были во власти старой идеи: Вселенная где-то там, а здесь человек, наблюдатель, надежно защищенный от Вселенной стеклянной плитой шестидюймовой толщины. Теперь, в квантовом мире, мы узнали: чтобы наблюдать даже такой микроскопический объект, как электрон, нам придется разбить стекло; нам придется войти внутрь…

Как-то раз я спросил Стивена, что он считает славой. «Это когда тебя знает больше людей, чем знаешь ты сам», – ответил он. Скромность этого ответа я осознал только в августе 2002 года, когда его слава помогла решить небольшую космическую проблему.

Это было вскоре после того, как я закончил курс в Кембридже. Прошло уже несколько лет с начала нашего сотрудничества с Хокингом. Мы с женой путешествовали по Центральной Азии, по Великому шелковому пути. Я решил, что, если уж я собрался посвятить всю мою жизнь изучению мультивселенной, то хорошо бы сначала увидеть еще что-нибудь в этой Вселенной. Но так вышло, что в Афганистане, откуда мы направлялись в Узбекистан, в великую древнюю обсерваторию, построенную в Самарканде в 1420-х султаном и астрономом Улугбеком, я получил электронное письмо от Стивена – он просил меня срочно вернуться в Кембридж для встречи с ним. Немного обеспокоенные, мы тут же отправились в обратный путь, но при выезде из Афганистана застряли на старом советском мосту через Амударью, реку, которая разделяет Узбекистан и Афганистан. Одинокий часовой, поставленный на мосту, объяснил, что для въезда в Афганистан граница закрыта. Я попытался объяснить, что мы хотим выехать, а не въехать, но он не увидел между этими двумя вариантами никакой разницы. Повернув от границы назад, я отправился в узбекское консульство в Мазар-и-Шарифе и там, пытаясь договориться о выезде, показал любезному консулу краткое послание Стивена. Консул оказался поклонником Хокинга! Не прошло и нескольких минут, как он лично перевез нас через мост в Узбекистан, откуда мы и вылетели в Кембридж[148].

К тому времени DAMTP переехал за пределы центра Кембриджа и стал частью нового современного кампуса математических наук, построенного на задах спортивных площадок Сент-Джон-Колледжа, на западной окраине города. Просторный, полный света, с прекрасным видом на кампус угловой кабинет Стивена, начиненный разнообразной бытовой электроникой – частенько не очень понятного назначения, – был совершенно не похож на пыльный темный офис на Силвер-стрит, где мы когда-то познакомились. Когда я влетел в комнату, глаза Стивена сияли от возбуждения. Я подозревал, что причина этого мне известна.

Стуча по клавиатуре заметно быстрее обычного, Стивен на сей раз не стал тратить время на свои привычные «разговоры обо всем» и прямо приступил к делу[149].

«Я передумал. “Краткая история [времени]” написана под неверным углом зрения».

– Согласен! – улыбнулся я. – А вы уже сказали об этом издателю?

Стивен с любопытством взглянул на меня.