Томас Харрис – Красный Дракон (страница 75)

Пока Молли не было, Грэма подмывало поговорить с мальчиком наедине. Нет. Вилли всегда будет смотреть на то, как относится к Грэму мать. Надо подождать, когда придет она, и тогда поговорить всем вместе. Откладывать больше нельзя.

Молли вернулась раньше, чем ее ждали, и без бутербродов. Она быстро шагала по песку, твердо укатанному волнами прибоя.

— Звонит твой Крофорд. Я ему сказала, что ты перезвонишь позже, но он говорит, что это очень срочно, — сказала она, рассматривая ноготь на пальце, — так что поспеши.

Грэм покраснел. Он резко воткнул конец удилища в песок и быстро зашагал к дюнам. Напрямик было быстрее, чем вдоль берега, особенно если идешь налегке и нечему цепляться за густой кустарник, которым поросли дюны.

Войдя в заросли молодого кедра, он услышал тихое пощелкивание, принесенное порывом ветра, и, опасаясь гремучей змеи, стал внимательно смотреть себе под ноги.

Вдруг он увидел под кустами чьи-то ноги в ботинках, и одновременно его ослепил блик от стекол бинокля. Внезапно перед ним выросла фигура в хаки, и он взглянул в желтые глаза Фрэнсиса Долархайда.

От страха у Грэма бешено заколотилось сердце. Щелкнул курок. Грэм пнул поднимающийся перед ним пистолет ногой, и тот полетел в кусты, успев полыхнуть бледно-желтым на солнечном свете пламенем.

Грэму обожгло грудь слева, он упал навзничь и, съехав вниз головой по склону дюны, оказался на пляже. Сильно оттолкнувшись, Долархайд прыгнул вслед, стремясь приземлиться ему на живот обеими ногами. Не обращая внимания на тонкий вскрик, раздавшийся у самой кромки прибоя, он прижал Грэма коленом к песку и, ухнув, со всего маху ударил его ножом. Чудом минуя глаз, лезвие глубоко воткнулось Грэму в щеку.

Долархайд навалился всем телом на рукоятку ножа, стараясь вогнать лезвие в мозг.

Подбежав, Молли со свистом взмахнула спиннингом, и тяжелая блесна хлестнула Долархайда по лицу, вонзая в щеку тяжелые длинные крючки. Она размахнулась, чтобы нанести второй удар, и катушка, взвизгнув, стала разматывать леску.

Получив новый удар, Долархайд взвыл, схватившись рукой за лицо, и впившиеся в лицо крючки вонзились теперь и в ладонь. Он выдернул нож свободной рукой и бросился за Молли.

Грэм перекатился на живот, поднялся на колени, затем на ноги. Дико выпучив глаза, захлебываясь кровью, он побежал прочь от Долархайда, пока не рухнул на песок, потеряв сознание.

Молли неслась к дюнам. Вилли бежал перед ней. Долархайд не отставал, волоча за собой спиннинг, пока тот не зацепился за кусты. Взвыв от боли, Долархайд встал как вкопанный, только тогда догадавшись, что нужно перерезать леску.

— Беги, малыш! Беги, родной! Не смотри назад! — кричала, задыхаясь, Молли.

У нее были длинные ноги, и ей приходилось помогать бегущему мальчику, подталкивая его перед собой. Треск кустов за ними раздавался все ближе.

Когда Молли с сыном выбежали из дюн, Долархайд отставал от них метров на сто. Когда подбегали к дому, расстояние сократилось почти наполовину. Оказавшись в доме, они бросились по лестнице вверх. Она рванула на себя дверцу шкафа в комнате Грэма и крикнула мальчику:

— Лезь сюда, быстро! И носа не высовывай!

Вбежав на кухню, пока не готовая дать отпор, она стала лихорадочно заряжать револьвер с помощью обоймы-ускорителя.

Молли забыла принять правильную стойку, забыла совместить мушку с прицелом, но вспомнила, что револьвер нужно крепко держать обеими руками, и, когда дверь разлетелась от страшного удара снаружи, она тут же выстрелила, пробив пулей дыру в его бедре.

— М…чка…а!

Он стал сползать вниз по дверному косяку, и она пальнула ему в лицо. Затем еще раз, когда он оседал на пол. И когда он наконец растянулся у стены, она подбежала и всадила оставшиеся две пули в лицо, видя, как ему на подбородок падают лоскуты разодранной кожи, а от дульного пламени тлеют волосы.

Вилли разорвал на полосы простыню и пошел искать Уилла. У него дрожали ноги, и, переходя двор, он несколько раз падал.

Молли не пришло в голову вызвать шерифа и «скорую помощь». Те приехали сами. Она была в душе, когда в дом вбежали люди с пистолетами на изготовку. Она яростно терла себе кожу на лице, волосы, смывая кровь и осколки костей. Помощник шерифа, отделенный от нее занавеской душа, стал задавать ей вопросы, но она не могла говорить.

Кто-то поднял наконец телефонную трубку, из которой раздавался голос Крофорда, находящегося в Вашингтоне, и сообщил ему, что произошло в доме. Это Крофорд, ожидая, когда к телефону подойдет Грэм, услышал выстрелы и связался с шерифом.

— Не знаю, как он. Вон его несут, — сказал полицейский, увидев в окно, что пронесли носилки с Грэмом, и заключил: — Да, видно, плохо дело.

54

На стене над больничной койкой висели часы. Цифры на них были крупные, различимые даже сквозь пелену боли и транквилизаторов.

Когда Грэм смог наконец открыть правый глаз, первое, что он увидел, был циферблат. Он сразу понял, где находится, — в реанимации. Грэм знал, что в его положении нужно почаще смотреть на часы. Движение стрелок подбадривало его, показывая, что на свете все преходяще, пройдет и его боль.

Вот для этого их сюда и повесили.

Сейчас стрелки показывали четыре часа, но Грэм не знал — дня или ночи. В сущности, ему было все равно, лишь бы стрелки не останавливались. Он опять провалился в забытье.

Когда он снова открыл глаза, часы показывали восемь.

Сбоку кто-то сидел. Он осторожно посмотрел туда. Это была Молли. Она смотрела в окно. Как она похудела! Он хотел ей что-то сказать, но стоило ему чуть открыть рот, как левую часть головы пронзила дикая боль.

Он чувствовал, что у него в голове и груди пульсируют артерии — но не в такт, а подчиняясь какому-то синкопированному ритму. Когда Молли уходила, он все-таки сумел промычать что-то ей вслед.

В окне брезжил свет, когда его тело стали тянуть и тащить в разные стороны, делать с ним такое, что у него вздулись вены на шее.

Желтоватый свет. Над ним — лицо Крофорда.

Грэму удалось подмигнуть. Крофорд в ответ улыбнулся, и Грэм увидел, что у того между зубами застрял кусочек шпината.

Странно. Крофорд почти не ел овощей.

Грэм пошевелил лежащей на одеяле рукой, как будто писал что-то.

Крофорд подсунул ему под руку свой блокнот и вставил между пальцами карандаш.

«Как Вилли, нормально?» — написал Грэм.

— Да, он прекрасно себя чувствует, — сказал Крофорд. — И Молли тоже. Она сидела у тебя, пока ты спал. Долархайд убит. Теперь уже точно. Я лично снял отпечатки пальцев и велел Прайсу сравнить. Никаких сомнений. Его больше нет.

Грэм нарисовал вопросительный знак на листе блокнота.

— У нас еще будет время поговорить. Я снова приду. Тебе станет получше, и я все подробно тебе расскажу. Меня к тебе пустили всего на пять минут.

«Сейчас», — написал Грэм.

— С тобой врачи еще не разговаривали? Нет? Ты, можно сказать, выкарабкался. У тебя полностью заплыл глаз от гематомы — результат удара ножом в лицо. Это пройдет. Тебе удалили селезенку. А зачем она вообще нужна? Вон Прайсу еще в Бирме удалили, в сорок первом, и ничего, прекрасно себя чувствует.

По дверному стеклу настойчиво постучала медсестра.

— Нужно идти. Ну никакого уважения к федеральным органам! Не успеваешь «здрасьте» сказать, уже за дверь выставляют. Ладно, еще увидимся.

В комнате ожидания реанимационного отделения среди других посетителей с серыми от усталости лицами сидела Молли.

Крофорд подошел к ней:

— Молли, я…

— А, Джек, — сказала она. — А ты ничего выглядишь, не то что некоторые. Слушай, а может, пересадим ему твое лицо?

— Ну зачем ты так, Молли?

— Ты видел его лицо?

— Да.

— Сначала я думала, что не смогу посмотреть на него, но потом посмотрела.

— Врачи все сделают как надо. Мне доктор обещал. Они чудеса творят. Хочешь, с тобой кто-нибудь поживет? Приехала Филлис, и если…

— Нет. Ты уже сделал для меня все, что мог.

Она отвернулась, роясь в сумочке в поисках салфетки. Он увидел письмо, когда она открывала сумочку; конверт из дорогой розоватой бумаги. Такой конверт он уже встречал.

Крофорду ужасно не хотелось это делать. Но выхода не было.

— Молли.

— Что еще?

— Это письмо в сумочке для Уилла?

— Да.

— Это тебе сестра передала?

— Да, письмо она мне отдала. А вот цветы от его так называемых друзей из Вашингтона остались у медперсонала.