Томас Гив – Мальчик, который нарисовал Освенцим (страница 3)

Вопреки семейным традициям я старался быть прилежным учеником, но никогда не делал ничего сверх того, что от меня требовали.

Мы занимались одновременно по старым и по новым учебникам, изданным уже при нацистах. Помню, что 20 апреля – день рождения Гитлера, стал официальным праздником. В этот день, в соответствии с каким-то пунктом в новом законе об образовании, мы собирались на чтения во славу нашего отечества. Но самые проницательные учителя намекали, что мы эту славу не разделим.

Стало понятно, что равенства мы не дождемся. Нашим единственным оружием была гордость. Мы хотели соперничать с новыми молодежными движениями, которые возникали по всей Германии. Школьные экскурсии давали возможность продемонстрировать дисциплинированный шаг, выразительное пение и спортивное мастерство. Но постепенно нам запретили все. Вскоре мы даже не могли ответить на летевшие в нас камни, которые из-за забора бросали на наш школьный двор «арийские» мальчишки. Отныне это считалось преступлением. Мы стали презираемыми «еврейскими мальчиками». Единственной безопасной для нас площадкой для игр был парк еврейского кладбища на Пикарска-штрассе. Мы были безмерно рады, что у нас есть это безопасное место.

По настоянию отца я вступил в сионистскую спортивную секцию «Бар Кохба»[5]. Все тренировки проходили строго в помещении, но уверенность в себе, которую мы там вырабатывали, была почти безграничной. Там мы усвоили принципы силы и героизма. Вновь обретенное мужество сопровождало нас повсюду.

Как-то вечером мы с другом, направляясь на тренировку, шли по заснеженной площади перед синагогой. Внезапно на нас обрушился град из снежков. Затем полетели оскорбления. За колонами аркады синагоги мы заметили ребят нашего возраста в черной форме гитлерюгенд[6].

Гордость в тот же миг взяла верх над обязательством быть послушными вассалами, и мы пустились в погоню. Растерявшиеся противники никак не ожидали, что нас внезапно охватит такая ярость. Я схватил одного из них, толкнул в сугроб и несколько раз ударил. Когда он закричал, мне пришлось отступить. Его приятели уже скрылись из виду, и темнота окутала тайной наше небольшое приключение. Это был первый и последний раз, когда мне удалось открыто дать отпор неприятелям.

Вскоре я стал все больше интересоваться миром. Мы, мальчишки, тайно убегали, чтобы посмотреть на расположенные поблизости угольные шахты, заводы и железнодорожные сооружения. Наши юные умы жаждали знаний.

Ослепительно белые доменные печи, бесконечно вращающиеся колеса надшахтных сооружений, огромные шлаковые отвалы, вагонетки с рудой, скользящие по тросам у нас над головами – кругом кипела работа. Но больше всего меня очаровывали поезда. Скрипящие пути для промышленного транспорта, прибывающие издалека большие черные локомотивы, устало выпускающие клубы вонючего дыма. Все это ждало, когда наши юные умы, подталкиваемые желанием познать жизнь, разберут все на составляющие. Нам еще только предстояло открыть для себя этот мир.

Несмотря на все наложенные на нас ограничения, кругом было полно объектов для изучения.

Пока мы, ведомые любопытством, бродили по городу, гитлерюгенд Бойтена строился, маршировал и разучивал хвалебные песни во славу своего фюрера. Не все обладали необходимыми для таких тренировок душевными силами. Некоторые понимали, что их будущее уже предопределено новой авторитарной системой, и впадали в отчаяние. Натуры не столь тонкие беспокоились о плоскостопии, мозолях и волдырях, потому что они могли стать серьезным препятствием для причисления к «расе господ».

Несколько раз в году улицы Бойтена оживали процессиями. На Вознесение и Пасху католические священники, мастера помпезности и церемоний, стоя на богато украшенных платформах, размахивали кадилами и демонстрировали главную достопримечательность – епископа, сидящего под расшитой золотом канопой. А в Национальный день, который с легкой руки Гитлера заменил собой праздник Первого мая, Бойтен украшали ярмарки и эстрады, а на них выступали перед широкой публикой люди в ярких народных костюмах, рассказывающие об успехах в промышленности и сельском хозяйстве.

Но в веселом шуме праздничных улиц все отчетливее и громче звучал стук черных сапог, марширующих под бравурную военную музыку. Коричневорубашечники[7] придумали новый вид процессий – ночные факельные шествия. Некоторые из них заканчивались избиением неверующих, евреев или угнетенных наравне с ними людей.

Мою свободу ограничили. Мне было строго сказано сидеть дома. Оттуда, из-за штор, я и наблюдал эти «представления», а мама все повторяла, что это «добром для нас не кончится» и что я должен «реже выходить на улицу и больше играть дома».

Лишившись возможности свободно бродить по городу, я еще сильнее сдружился с одноклассниками, а самых интересных даже приглашал в гости поиграть в миниатюрную железную дорогу из конструктора «Meccano». Но родители мой выбор друзей не одобрили.

– Обязательно приводить домой этих плохо воспитанных неопрятных мальчишек? – укоряли они меня. – У нас же столько добропорядочных знакомых врачей, юристов, предпринимателей. Неужели ты не можешь играть с их детьми?

Но респектабельность или влияние меня нисколько не заботили. Мое представление о веселье включало в себя новые идеи, бойкий нрав, взаимное уважение и свободу. А, следовательно, мальчики из хороших семей не могли стать мне хорошими друзьями. Они ровным счетом ничего не знали об «улице», их темперамент подстраивался под характер родителей, и на все им приходилось спрашивать разрешение у своих нянь.

В нашей синагоге праздник «Радость Торы»[8] отмечался каждый год. Под аккомпанемент органа наряженные в свои лучшие одежды дети, размахивая флажками, шествовали по храму вслед за теми, кто нес свитки Торы. В качестве вознаграждения нам всем по традиции раздавали шоколадки и конфеты.

В этом году после церемонии мы сравнили, кому сколько досталось. Мои карманы лопались от конфет, а на лицах других детей читалось разочарование. Я расстроился, потому что, как мне казалось, все должны были получить сладостей поровну.

Позднее я спросил об этом у отца, и его неуверенный ответ помог мне осознать неприятную правду, которая испортила все веселье. Некоторые люди щедро одаривали всех детей, но были и те, кто выделял ребенка из влиятельной семьи для того, чтобы он принес домой их «визитные карточки» – сладости. Судя по всему, отец прекрасно знал, кто раздавал шоколадные батончики, а кто – леденцы на палочке. И если вы родились в небогатой семье, то вам об этом напомнят даже в синагоге.

Однажды утром улица под окнами загудела от звона разбитого стекла, топота и возбужденных голосов. Я проснулся. Решив, что пора собираться в школу, я встал и потянул за веревочку от жалюзи, но с удивлением обнаружил, что еще только рассвет. Я взглянул на тротуар у соседнего дома.

Перед обувной лавкой был припаркован черный «Даймлер», мечта любого мальчишки. По улице были разбросаны блестящие черные, коричневые и белые ботинки, сандалии, женские туфли на каблуках и осколки стекла. Отряд коричневорубашечников загружал в машину сокровища разного рода. Это было самое настоящее ограбление.

Ощущая себя детективом, раскрывшим очередное дело, я ринулся в спальню к родителям, чтобы рассказать им новость. Но отец не разделил мою радость и сразу же начал звонить соседям. Поднялась всеобщая неразбериха, и ясно было только одно: школа отменяется.

Я посмотрел на календарь, висевший на стене. Было 9 ноября 1938 года[9] – и мир, каким его знала наша община, стоял на пороге больших перемен.

В течение дня приходили все новые сообщения. Бойтенская синагога горела. Городские пожарные бригады помогать отказались, сославшись на необходимость «оберегать прилегающие здания». На улицах в огромные костры летели груды книг. По всему городу грабили магазины, принадлежавшие евреям. А сотни евреев Бойтена были арестованы.

Смятение и тревога наполнили наш дом. Мы полностью оделись и собрались в одной из комнат, приготовившись к чрезвычайной ситуации, и с ужасом ожидали стука в дверь. Наконец он раздался. Открыв дверь, мы оказались лицом к лицу с коричневорубашечником. Лицо у него было суровым, а пристальный взгляд узких глаз не предвещал ничего хорошего. Этот страшный человек зловеще провел пальцем по длинному отпечатанному на машинке списку гестапо. Палец замер, и штурмовик рявкнул имя пожилого еврея, прежнего арендатора, который давно переехал. О чем родители и сообщили коричневорубашечнику, и тот ушел, к счастью, не забрав вместо него кого-нибудь из нас.

Вскоре мы узнали, что синагога сгорела дотла, а нашу школу закрыли.

Родители, у которых была возможность отвезти детей за город, во временно безопасный край, не тратили время на раздумывание. Меня на месяц отправили в еврейский детский дом в Обернике, городке под Бреслау, в 220 километрах к северо-западу от Бойтена. В его садах и лесах мы могли с головой окунуться в изучение природы. О большем я и мечтать не мог, и мне казалось, будто я оказался в раю.

Многие из бойтенских евреев, кто мог эмигрировать – уехали[10]. Отец, ветеран Первой мировой и известный сионист, планировал перевезти нас в Англию. Оттуда мы могли бы перебраться в Палестину, землю Израилеву. Но несмотря на растущее отчаяние, подготовка шла медленно. Было решено, что в начале 1939 года я перееду в Берлин и буду жить у бабушки с дедушкой.