Томас Гив – Мальчик, который нарисовал Освенцим (страница 27)
Однако подобные случаи были всего лишь небольшими антрактами. Больше ничто не нарушало монотонность работы. Мы копали без продыху и валились с ног от усталости, обливались потом и страдали от боли, ожидая, когда же нам выдадут скромные лагерные марки[60]. Большинство из нас, в том числе и я, ни разу не удостоились этой грошовой награды.
Когда кто-то получал марку, он (бок о бок с привилегированными заключенными-немцами, которые получали посылки из дома) проводил вечер в очереди перед столовой. Там можно было разжиться горчицей, писчей и туалетной бумагой, бумагой для сигарет и табаком (сделанным из дерева), если все это еще не успели распродать.
Каждый день и каждую ночь из Венгрии приходили новые эшелоны с евреями. Многих пассажиров отправили в наш лагерь, и перенаселение заставило нас делить койки.
Новоприбывшие мадьяры (венгры) выделялись на общем фоне. Жизнь в угнетении была им в новинку. Их язык очень сильно отличался от нашего или любого другого нам известного. Мы пытались объяснить им наше положение, познакомить с реалиями жизни в лагере, но казалось, что они никогда не освоят искусство проигрывать.
С момента моего прибытия в лагерь прошло чуть больше года, и за это время количество заключенных выросло вдвое. Все личные номера уже подразделялись на пять серий: Е – перевоспитание[61], G – обычные, Z – цыгане, A и B для евреев, которых привезли начиная с 1944 года. Узники с отметкой «E» по большей части были немцами, жили в отдельном лагере Биркенау, отбывали там свой срок и возвращались на волю. Остальные, получившие на левое предплечье татуировку с номером, оставались в лагере пожизненно.
Евреи, прибывшие из «богатых» стран, таких как Венгрия и Италия, где стали жертвой хитрой и продуманной пропаганды «переселения на Восток», везли с собой едва ли не все свои пожитки, иногда целыми вагонами.
Когда решался вопрос с владельцами, внимание переключалось на их имущество. Чемоданы, одежда, постельное белье, велосипеды, швейные машинки, мешки с продуктами, пачки писем, фотографии, кольца, бриллианты, спрятанные доллары – все это поступало в сортировочный барак, где раскладывалось с уважением к бывшим владельцам, которого они, как считалось, не были достойны.
Оценив награбленное и удалив с вещей все именные нашивки, их отгружали в поезда и отправляли в Германию. На каждом вагоне висели таблички, гласившие: «Из Освенцима в Бреслау».
Мы все спрашивали себя:
– Неужели люди, которые вскоре будут радоваться этой добыче, не понимают, как ее заполучили?
Многие продукты, которые новоприбывшим все же разрешалось взять с собой, уже успевали покрыться плесенью, сгнить или считались потенциально ядовитыми. Такое отправлялось не в Германию, а прямиком на лагерную кухню, где все, что было изъято у новых узников, включая иностранные сладости, муку, хлеб и сухофрукты, называли «Канадой», вероятно, из-за того, что в сознании европейцев эта страна ассоциировалась с богатством и изобилием.
«Канадский» суп вносил долгожданное разнообразие в наше питание. Этот хлебный суп в зависимости от остальных ингредиентов: кусочков фруктов, пирожных, бутербродов, газет, а зачастую кожи и гвоздей, был либо сладким, либо горьким.
Точно так же богатое имущество новых узников открывало новые возможности для тех, кто работал в так называемой «команде Канада».
В процессе сортировки они могли что-нибудь «организовать». Прийти на работу в «Канаду» в старых лагерных сапогах, а уйти в добротных кожаных ботинках было обычным делом. Как и обматывать простыни вокруг талии, прятать золотые часы в заднем проходе, проносить украшения в ноздрях или закладывать под шапки иностранные банкноты.
Такие заключенные вскоре превратились в финансистов, которых уважали все мелкие торговцы. В лагере товары передавались другим людям, которые получали за это свою долю. А они, в свою очередь, обменивали их на алкоголь, масло и сигареты у гражданских работников.
На три сигареты – валюту европейского черного рынка, можно было купить дневную порцию хлеба (350 гр). За масло можно было заручиться поддержкой капо, бригадиров или старших по бараку, а бренди, товар, пользующийся огромным спросом, но трудный для контрабанды, шел в ход, когда нужно было подкупить высокопоставленных сотрудников лагеря или охранников из СС.
Каждый день по возвращении с работ одного из пятидесяти узников тщательно обыскивали, а остальные в это время испуганно огладывали себя в поисках подозрительных выпуклостей, которые могут привлечь внимание. Пойманных на контрабанде сильно избивали, а потом заставляли остаток вечера стоять в двухметровом промежутке между двумя гудящими от напряжения заборами из колючей проволоки.
Вслед за школой каменщиков я перебрался в блок 13а. Все ученики, в основном евреи из Венгрии в возрасте от 14 до 16 лет, были новенькими. Совсем как Малыш Курт, которого давно уже не было с нами, они цеплялись за безоблачное детство и не обращали внимания на царившую вокруг жестокость. Наблюдать за этими спокойными и уравновешенными ребятами было одно удовольствие; мы смотрели на них, и на душе становилось легче.
Некоторые из них получили сионистское образование и развлекали нас песнями о первопроходцах в Палестине, которые храбро сражались за еврейскую родину. Сентиментальные напевы воскрешали в памяти заключенных-ветеранов давно забытый идеал.
«Спи спокойно, долина Израилева[62], – затягивали чистые юные голоса, тонущие без поддержки в пыльном бараке, заставленном койками с соломенными матрасами. – Спи спокойно, прекрасная долина, мы тебя храним…»
Была еще компания цыган, не терявших веселого расположения духа главным образом потому, что время от времени оно приносило им лишнюю миску супа. Ромы, обладатели прекрасного чувства ритма, вечерами собирались на
Стоя под душем, мы рассматривали шрамы, которыми была усеяна наша дряблая кожа. Следы от фурункулов, нарывов, кожных заболеваний, а порой и от ударов плетью. Каждый тип шрамов обладал характерным местом расположения, формой, размером и цветом. Отметины были у каждого.
Зимой 1943 нарывы и гнойники, вызванные проклятием недоедания, вызвали огромное количество проблем. Эпидемия охватила тела с головы до ног. Теперь они локализовались преимущественно на ногах. Но если мы надавливали пальцем на голени, то на них оставались впалые следы, означавшие, что у нас ко всему прочему была еще и водянка. Мы превратились в живые губки.
– Эти отеки возникают из-за того, что вы пьете слишком много гнилой проточной воды, – объяснили ветераны. – Во время сна ноги должны быть выше головы, иначе отеки поднимутся к сердцу. Хватит пить, а то лопните, как воздушные шарики!
Веселого было мало. После воздуха вода оставалась единственным бесплатным ресурсом, потребление которого не ограничивалось скудными пайками. Без крана в уборной мы бы загнулись и увяли, как цветы.
Нагота во время душа обнажала красные, расчесанные тела новичков. Первое время они никак не могли привыкнуть к лагерным блохам и расчесывали себя до крови. У некоторых уже началась чесотка. Узники, ставшие жертвой этих крошечных паразитов, постоянно потели от непосильной работы и чаще всего были обречены.
Брюшной тиф, сыпной тиф и скарлатина забирали людей с пугающей частотой, не уступая первенства не менее смертельным диарее и дизентерии.
– Это все немытые овощи, – утверждали одни страдальцы.
– Это все наши ослабленные организмы, – говорили другие.
Плакаты, висевшие над кранами в уборных, предупреждали: «Не пей! Опасность эпидемии!»
С другой стены к нам взывала эмалированная надпись «Eine Laus dein Tod!»[63], а рядом красовался огромный портрет этого мерзкого кровососа. Вши появились у нас в начале зимы 1943 года, и мы каждое воскресенье после вечерней переклички выстраивались для проверки на наличие паразитов, попутно вытряхивая все из швов на одежде на тот случай, если нас обвинят в распространении этой заразы.
Одна из таких облав на паразитов продвинула мою и без того крепнувшую репутацию еще на шаг вперед. С рубашкой в руках и спущенными штанами я подошел к одному из узников, который с лупой в руках должен был осмотреть меня на предмет вшей. Но вместо этого он, весело улыбаясь, поднял лупу и посмотрел мне в глаза.
– Так это ты, старый олух! Жив-здоров, значит? – воскликнул он со словацким акцентом.
Это был Элло, тот жизнерадостный парень, который раньше был помощником старшего по блоку 7а.
– В другой раз не трать время зря, – прошептал он. – Я работник блока и вычеркну тебя из списка, как будто ты приходил. Старожилам вроде тебя можно доверять. Вы и сами в состоянии справиться со вшами.
Возвращаясь в барак за столь необходимой к тому моменту миской супа, я взглянул на ребят, которые все еще ждали своей очереди на осмотр. Я по очереди посмотрел на их обнаженные предплечья с синеющими лагерными номерами. Цифры намного опережали мои, а многие татуировки были набиты меньше года назад.