Томас Гатри – Медный кувшин. Шиворот-навыворот (страница 23)

– Позвольте объяснить вам, г-н Вакербас, – сказал он, – что лично я тут ни при чем. Этот господин, желая избавить меня от хлопот, взял на себя постройку вашего дома, не поговорив предварительно ни со мной, ни с вами. Насколько мне известны его таланты, я не сомневаюсь, что… что это – дьявольски прекрасное здание в своем роде. Во всяком случае мы не требуем за него платы… Он подносит его вам в подарок. Почему бы вам не принять его как таковой и не воспользоваться им как можно лучше?

– Как можно лучше? – загремел г-н Вакербас. – Подите туда и посмотрите, как самая красивая в трех графствах местность обезображена этою бредовой мавританской бутафорщиной! Ее назовут «Вакербасов сумасшедший дом». Я стану посмешищем во всей округе. Я не могу жить в этом отвратительном здании. Поддерживать его у меня не хватит средств, и я не хочу, чтобы оно загромождало мою землю. Слышите? Не хочу! Я буду жаловаться в суд, заставлю вас и вашего приятеля араба снести это здание, подам жалобу в палату лордов, если это окажется нужным, и буду бороться с вами, пока стою на ногах!

– Пока стоишь на ногах! – повторил Факраш ласково. – Это действительно долго, о ты, сутяга!.. На четвереньки, неблагодарный пес! – воскликнул он с внезапной и полной переменой тона. – И пресмыкайся с этого часа до конца твоих дней. Я, Факраш-эль-Аамаш, повелеваю тебе!

Было одновременно и тяжело, и смешно видеть, как представительный и столь респектабельный г-н Вакербас вдруг упал вперед на руки, отчаянно силясь сохранить свое достоинство.

– Как вы смеете, сударь? – почти пролаял он. – Как смеете вы, слышите? Знаете ли вы, что я могу привлечь вас к суду за это? Я хочу встать. Я настаиваю на своем желании.

– О, презренный видом! – отвечал джинн, распахивая двери. – Вот отсюда! В конуру!

– Я не хочу! Я не могу! – завизжал несчастный. – Как вы думаете, могу я идти по Вестминстерскому мосту на четвереньках?.. Что подумают обо мне чиновники в Ватерлоо, где меня знают и уважают столько лет? Как я покажусь своему семейству в… в таком виде. Позвольте мне встать!

До этой минуты Гораций был слишком потрясен и испуган, чтобы говорить, но тут чувство человечности и неприятие деспотических замашек джинна заставили его вмешаться.

– Г-н Факраш, – сказал он, – это уже слишком! Если вы не перестанете мучить этого несчастного господина, то между нами все кончено…

– Никогда! – сказал Факраш. – Он осмелился порицать мой дворец, который слишком великолепен для такого паршивого сукина сына. Поэтому пусть живет во прахе всю жизнь.

– Но я не порицаю! – тявкал г-н Вакербас. – Вы… вы совершенно не поняли… тех замечаний, которые я решился сделать. Это хороший дом, красивый и даже уютный. Я никогда не скажу против него ни слова. Я буду… да, я буду жить в нем… если только вы мне дадите встать!

– Исполните его просьбу, – сказал Гораций джинну, – или, клянусь, я никогда не скажу вам ни слова!

– От тебя зависят решение в этом деле! – был ответ. – И если я уступаю, то лишь твоему ходатайству, а не его. Ну, вставай, – сказал он униженному заказчику. – Удались и покажи нам ширину твоих плеч.

Это как раз был тот момент, когда Бивор, будучи, вероятно, более не в силах сдерживать свое любопытство, решился снова войти в комнату.

– Ах, Вентимор, – начал он, – не оставил ли я своего… Прошу извинения, я думал, что вы уже один.

– Не уходите, сударь, – сказал г-н Вакербас, неуклюже поднимаясь на ноги, его обычно цветущее лицо отливало серым и лиловым. – Я… я хотел бы, чтобы вы знали, что после того, как мы спокойно переговорили о деле с вашим другом, г-ном Вентимором, и вот этим его компаньоном, я вполне убедился в неосновательности моих возражений. Беру все свои слова назад. Дом… гм… а-а… удивительно распланирован, очень удобен, поместителен и… а-а… незауряден. Полная свобода… ото всяких санитарных приспособлений особенно говорит за себя. Одним словом, я более чем удовлетворен. Пожалуйста, забудьте все мои речи, которые можно бы истолковать иначе… Всего хорошего, господа!

Мимо джинна он прошел, не переставая кланяться, полный страха и почтения. Потом все услышали, как он почти скатился с лестницы.

Гораций едва решился взглянуть Бивору в глаза, прикованные к джинну в зеленой чалме, который стоял поодаль в мечтательной задумчивости и со спокойною улыбкою.

– Послушайте, – сказал наконец Бивор Горацию вполголоса, – вы мне никогда не говорили, что вошли в компанию.

– Это не настоящий компаньон, – прошептал Вентимор. – Он только иногда кое в чем помогает мне, вот и все.

– Ему скоро удалось смягчить вашего клиента, – заметил Бивор.

– Да, – сказал Гораций, – он с Востока, видите ли, и у него… очень убедительные манеры. Хотите, я вас познакомлю?

– Если вам все равно, – ответил Бивор все еще вполголоса, – я предпочитаю уклониться. Сказать вам правду, друг, мне не вполне симпатична его внешность, и, по моему мнению, – прибавил он, – чем меньше вы будете иметь с ним дела, тем лучше. Он производит на меня дурное впечатление.

– Нет, нет, – сказал Гораций, – эксцентричный, вот и все… Вы его не понимаете.

– Узнай новость! – начал джинн после того, как Бивор удалился к себе, полный подозрений и неодобрения, выражавшихся даже в повороте его спины и плеч. – Сулейман, сын Давида, покоится со своими праотцами.

– Знаю, – огрызнулся Гораций, нервы которого не могли в эту минуту выдержать еще беседу о Сулеймане. – Так же, как и царица Анна.

– Я не слыхал о ней. Но почему тебя не поразила эта весть?

– У меня есть дела, более мне близкие и требующие обсуждения, – сухо сказал Гораций. – Я должен вам сказать, г-н Факраш, что вы меня здорово запутали!

– Объяснись более подробно, потому что я тебя не понимаю.

– И почему, скажите, пожалуйста, – простонал Гораций, – вы не дали мне выстроить этот дом по-моему?!

– Разве я не слыхал своими собственными ушами, как ты жаловался на свое неуменье выполнить задачу? Вследствие этого я решил, что тебя не должна постигнуть неудача из-за твоей неопытности, и я сам воздвиг за тебя дворец, столь блистательный, что имя твое будет жить вовек. И вот, это совершено!

– Да, – сказал Гораций, – теперь мне пришел конец. Я не упрекаю вас. Я искрение верю, что вы действовали с наилучшими намерениями. Но к черту бы все это! Неужели вы не можете понять, что окончательно погубили мою карьеру как архитектора.

– Этого не может быть, – возразил джинн, – так как слава этой постройки будет приписана тебе.

– Слава! Да ведь здесь Англия, а не Аравия. Какую славу могу я приобрести, если будут знать, что я строитель восточного павильона, который был бы вполне хорош для Гаруна аль-Рашида и никуда не годен, могу вас в том уверить, как жилище обыкновенного англичанина.

– А все-таки этот ожирелый пес, – заметил джинн, – выразил большое одобрение.

– Очень естественно, так как он понял, что может говорить откровенно только на четвереньках. Действительно ценный отзыв! И что же, вы думаете, что я могу взять с него деньги? Нет, г-н Факраш, хотя бы мне и самому пришлось ходить на четвереньках, я должен сказать и скажу, что вы учинили ужаснейший скандал!

– Открой мне твои желания, – сказал Факраш, несколько смущенный, – потому что ты знаешь, что я ни в чем не могу тебе отказать.

– В таком случае, – смело сказал Гораций, – нельзя ли убрать этот дворец, рассеять в воздухе, что ли?

– Поистине, – сказал джинн огорченным толом, – делать добро такому человеку, как ты, значит даром терять время, потому что ты не даешь мне покоя до тех пор, пока все сделанное не уничтожено.

– Это в последний раз, – настаивал Гораций, – обещаю больше не просить ни о чем подобном…

– Не в первый раз ты даешь такое обещание, – сказал Факраш. – Если бы не значительность оказанной тобой услуги, я не стал бы внимать этому твоему ропоту, в другой раз ты не увидишь от меня такого снисхождения. Но на этот раз… – он пробормотал накис-то слова, сделав правой рукой такое движение, будто сметал что-то крылом, – твое желание будет исполнено. От дворца и всего того, что там есть, не осталось и следа.

«Еще сюрприз для бедного старика Вакербаса, – подумал Гораций, – но на этот раз приятный».

– Дорогой г-н Факраш, – сказал он громко, – я просто не могу выразить, как я вам благодарен! А теперь… мне очень тяжело надоедать вам, но если бы вы могли как-нибудь заглянуть к профессору Фютвою…

– Как? – воскликнул джинн. – Еще просьба? Уже!

– Да вы еще прежде обещали, вы знаете, – сказал Гораций.

– Что касается этого, – заметил Факраш, – то я уже исполнил обещанное.

– Да! – воскликнул Гораций. – И он теперь верит, что все это правда про бутылку?

– Когда я покинул его, – ответил джинн, – все его сомнения были рассеяны.

– Ну, ей-богу же, вы молодец! – воскликнул Гораций, радуясь возможности похвалить от чистого сердца. – А как вы думаете, если б я пошел к нему теперь, он отнесся бы ко мне как всегда?

– Нет, – сказал Факраш со своей едва заметной, но загадочной улыбкой, – это больше, чем я могу тебе обещать.

– Но почему, – спросил Гораций, – раз он знает все?

Явилось очень странное выражение в скользящем взоре джинна: какая-то смесь резвой проказливости с сознанием своей виновности – точь-в-точь, как у шаловливого ребенка, который еще ощущает на языке вкус тайно съеденного варенья. – Потому что, – ответил он, не то хихикая, не то кудахтая, – потому что ради преодоления его неверия пришлось превратить его в одноглазого мула, гнусного на вид.