Томас Гарди – Возлюбленная. Этюд характера (страница 9)
* * *
Между этими слишком поспешно давшими друг другу обещание людьми завязалась переписка, которая велась в русле серьезных рассуждений об их затруднительном положении из-за семейной вражды. Они видели свою недавнюю любовь такой, какой она и была:
Они смотрели на это тем взглядом, спокойствие, холодность и, к слову сказать, благоразумие которого не сулили ничего хорошего их воссоединению.
Их прения были завершены последним письмом от Марсии, отправленным не откуда-нибудь, а из ее недавно покинутого дома на острове. Она сообщала, что ее отец внезапно появился у ее тети и уговорил ее поехать с ним домой. Она рассказала отцу все обстоятельства их побега и то, какие случайности стали его причиной; он окончательно убедил ее в том, в чем она и так уже была почти убеждена из-за их разногласий, – что все мысли об их браке следует, по крайней мере, отложить на время; любая неловкость или даже скандал лучше, чем если бы они сразу соединились на всю жизнь на почве двух-трехдневной бесплодной страсти и стали бы несчастными жертвами положения, которое никогда не смогут изменить.
Пирстон достаточно ясно сознавал, что обязан ее отцу – урожденному островитянину со всеми старинными островными представлениями о браке, лежащими в основе его устоявшихся взглядов, – в том, что торговец камнем не стал сразу настаивать на обычном в таких случаях средстве от опрометчивости дочери, а предпочел подождать результатов.
Но молодой человек все еще думал, что сама Марсия, когда подостынет и лучше осознает свое истинное положение, вернется к нему, несмотря на враждебность семьи. Против такого шага никаких общественных предпосылок не было. По рождению они находились примерно на одном уровне; и хотя семья Марсии уже начала накапливать богатство и выделяться в обществе, что давало основания полагать, что преимущества в этом браке будут в основном на одной стороне, Пирстон был скульптором и мог в этом прославиться. Так что в перспективе их брак нельзя было считать неблагоприятным для женщины, которая, помимо того, что была вероятной наследницей значительного состояния, не имела никаких особенных возможностей.
Таким образом, несмотря на разочарование, он считал долгом чести оставаться на дежурстве по своему лондонскому адресу до тех пор, пока существовала хоть малейшая вероятность нового появления Марсии или, например, получения послания с просьбой воссоединиться с ней, чтобы они, в конце концов, могли вместе пойти к алтарю. И все же по ночам ему казалось, что он слышит язвительные голоса и смех на ветру по поводу такого развития его маленького романа, а в течение долгих и бесцветных дней ему приходилось сидеть и наблюдать печальный уход своей Возлюбленной из того обличья, который он еще недавно лелеял, пока она не исчезла вовсе. Точного момента ее полного исчезновения Пирстон не знал, но ни одна ее черта больше не была различима в очертаниях Марсии, ни один ее звук не звучал в воспоминании о тембре ее голоса. Их знакомство, хотя и было таким пылким, было слишком кратким, чтобы она могла задержаться надолго.
Настало время, когда он узнал из заслуживающего доверия источника две новости, касающиеся его самого. Одной из них был брак Эвис Каро с ее кузеном, другой – то, что Бенкомбы отправились в кругосветное путешествие, которое должно было включать посещение родственника мистера Бенкомба, банкира в Сан-Франциско. После ухода из прежнего крупного бизнеса торговец камнем не знал, чем занять свой досуг, и, обнаружив, что путешествия полезны для здоровья, решил таким образом себя побаловать. Хотя ему не сообщали об этом, Пирстон пришел к выводу, что Марсия, похоже, обнаружила, что в результате их побега ничего не произойдет, и что она сопровождает своих родителей. Он был больше, чем когда-либо, поражен тем, что это означало – упрямое неприятие ее отцом союза дочери с человеком его крови и фамилии.
IX. Знакомые явления на расстоянии
Мало-помалу Пирстон снова вошел в привычную колею своего существования, и его профессия стала занимать его, как и прежде. В следующие год или два он лишь однажды получил от кого-то из жильцов своего прежнего дома известие о передвижениях Бенкомбов. Длительное путешествие родителей Марсии пробудило в них интерес к другим местам и странам; и поговаривали, что ее отец, человек, обладавший все еще крепким здоровьем, за исключением редких периодов, использовал возможности, которые ему открывал его космополитизм, и вкладывал капитал в иностранные предприятия. То, что только предполагалось, оказалось правдой: Марсия была с ними; необходимости в воссоединении с Пирстоном не возникло; и, таким образом, его разлука с почти замужней женой по обоюдному согласию, вероятно, станет постоянной.
Казалось, что он вряд ли когда-нибудь снова откроет для себя плотскую обитель навязчивой любимицы его воображения. Подойдя к браку с Марсией настолько близко, что даже было подано заявление на получение разрешения, он долгое время чувствовал себя морально связанным с ней зарождающимся соглашением и намеренно не оглядывался по сторонам в поисках исчезнувшей Идеальности. Таким образом, в течение первого года отсутствия мисс Бенкомб, будучи абсолютно обязанным хранить верность последнему воплощению неуловимой, если она вернется с притязаниями на него, этот человек со странным воображением порой трепетал при мысли о том, что стало бы с его торжественным устремлением, если бы Призрак вдруг объявился в неожиданном месте и соблазнил его прежде, чем он успел бы опомниться. Раз или два ему мерещилось, что он видит ее вдалеке – в конце улицы, на далекой песчаной отмели, в окне, на лугу, на противоположной стороне железнодорожной станции; но он решительно поворачивался на каблуках и шел в другую сторону.
В течение многих небогатых событиями лет, последовавших за обретением Марсией независимости (которой он временами тайно восхищался), Джослин вкладывал в свои пластические творения тот вечно бурлящий источник чувств, который, не имея выхода в пространство, может вырваться наружу и всех погубить, кроме самых великих людей. Вероятно, именно благодаря этому, а вовсе не из-за заботы или беспокойства о таком результате, он добился успеха в своем искусстве, успеха, который, казалось бы, благодаря внезапному рывку одним махом перенес его через преграды многих лет.
Он преуспевал без усилий. Он уже был А. К. А.32
Но признание такого рода, общественные награды, которых он когда-то так страстно желал, теперь, казалось, не имели для него никакого значения. По случайности оставшись холостяком, он вращался в обществе, не имея ни душевного приюта, ни святыни, которую мог бы назвать своей; и, за неимением домашнего очага, вокруг которого могли бы группироваться почести, они беспрепятственно рассеивались, не накапливаясь и не прибавляя веса к его материальному благополучию.
Он продолжал бы работать резцом с тем же жаром, даже если бы его творения были обречены на то, чтобы их не видел никто из смертных, кроме него самого. Это безразличие к тому, как публика воспримет персонажи его грез, придавало ему любопытный артистический апломб, который позволял ему преодолевать колебания общественного мнения, не позволяя нарушаться присущему только ему уклону.
Изучение красоты было его единственной радостью на протяжении многих лет. На улицах он замечал лицо или часть лица, которое, казалось, с точностью до волоска выражало в изменчивой плоти то, что он в данный момент желал выразить в долговечной форме. Он изворачивался и следовал за владельцем, как сыщик: в омнибусе, в кэбе, на пароходе, сквозь толпу, в магазины, церкви, театры, пабы и трущобы – главным образом, чтобы, оказавшись вблизи, разочароваться в своих стараниях.
В этих профессиональных погонях за красотой он иногда бросал взгляд через Темзу на причалы на южной стороне, а именно на тот, где ежедневно выгружались тонны отцовского камня из кечей33 южного побережья. Время от времени он мог различить лежащие там белые блоки, огромные кубы, которые его родитель так настойчиво откалывал от скалы на острове в Английском канале, что казалось, со временем они будут отколоты полностью.
Он не мог понять одного: из какой области наблюдений поэты и философы вынесли свое предположение о том, что любовная страсть наиболее сильна в юности и угасает по мере наступления зрелости. Возможно, именно из-за своего полного домашнего одиночества в течение продуктивного периода, последовавшего за первыми годами после отъезда Марсии, когда он дрейфовал от двадцати пяти к тридцати восьми годам, Пирстон иногда страстно любил – хотя, правда, и с полным самообладанием – неизвестном ему, когда он был зелен в своих суждениях.
* * *
Его эксцентричное островное воображение развилось до такой степени, что Возлюбленная – теперь снова видимая – всегда существовала где-то рядом с ним. В течение нескольких месяцев он находил ее на сцене театра: затем она улетала, оставляя приютившую ее бедную, пустую оболочку самостоятельно мумифицироваться – в его глазах это была жалкая брошенная фигурка, обремененная несовершенствами и запятнанная банальностью. Возможно, она снова появится в образе поначалу незамеченной леди, встреченной на каком-нибудь модном вечере, выставке, благотворительном балу или ужине; чтобы, в свою очередь, перепорхнуть от нее через несколько месяцев и стать изящной лавочницей на каком-нибудь большом складе тканей, куда он забредет по необычному делу. Затем она оставит и этот образ и вновь откроет себя в облике какой-нибудь известной писательницы, пианистки или скрипачки, перед святыней которой он будет поклоняться, возможно, в течение года. Однажды она была танцовщицей в Королевском мавританском театре-варьете34, хотя за все время ее пребывания в этом заведении он ни разу не обмолвился с ней ни словом, и она ни в первый, ни в последний раз не подозревала о его существовании. Он знал, что десятиминутный разговор за кулисами с этой реальной субстанцией заставит неуловимого Призрака испуганно скрыться в какой-нибудь другой, еще менее доступной фигуре-маске.