Томас Гарди – Возлюбленная. Этюд характера (страница 2)

Миссис Каро, которая увидела его из окна, встретила его в прихожей, и между ними состоялось старомодное приветствие. Мгновение спустя дверь, ведущая из задних комнат, распахнулась, и в комнату вбежала молодая девушка лет семнадцати-восемнадцати.

– О, это дорогой Джос! – радостно воскликнула она. И, подбежав к молодому человеку, поцеловала его.

Такое проявление было достаточно милым со стороны обладательницы столь ласковой пары ярких карих глаз и каштановых локонов волос. Но это было так внезапно, так неожиданно для человека, только что приехавшего из города, что он на мгновение совершенно непроизвольно вздрогнул; и была некоторая скованность в том, как он ответил на ее поцелуй и сказал:

– Моя прелестная маленькая Эвис, как ты поживаешь после стольких лет?

В течение нескольких секунд ее порывистая невинность не замечала его удивление, но миссис Каро, мать девочки, заметила это мгновенно. С болезненным румянцем она повернулась к дочери.

– Эвис… моя дорогая Эвис! Почему… что ты делаешь? Разве ты не знаешь, что ты выросла и стала женщиной с тех пор, как Джослин… мистер Пирстон – был здесь в последний раз? Разумеется, ты не должна сейчас поступать так, как поступала три или четыре года назад!

Возникшая неловкость едва ли была устранена заверением Пирстона в том, что он вполне ожидает от нее продолжения практики детства; за этим последовало несколько минут беседы на общие темы. Он был раздосадован до глубины души тем, что его неосознанное движение так выдало его. Уходя, он повторил, что, если Эвис будет относиться к нему иначе, чем раньше, он никогда не простит ей этого; но хотя они и расстались добрыми друзьями, на ее лице было видно сожаление по поводу случившегося. Джослин вышел на дорогу и направился к находившемуся неподалеку дому своего отца. Мать и дочь остались одни.

– Я совершенно поражена тобой, дитя мое! – воскликнула старшая. – Молодой человек из Лондона и зарубежных городов, привыкший к самым строгим манерам в обществе и к дамам, которые считают почти вульгарным широко улыбаться! Как ты могла так поступить, Эвис?

– Я… я не думала о том, как я изменилась! – проговорила девушка, терзаемая угрызениями совести. – Раньше я целовала его, а он целовал меня, прежде чем уйти.

– Но это было много лет назад, моя дорогая!

– О да, и на миг я забыла об этом! Он показался мне точно таким же, каким был раньше.

– Что ж, теперь уже ничего не поделаешь. Ты должна быть осторожна в будущем. Я ручаюсь, у него много молодых женщин и почти не осталось мыслей о тебе. Его называют скульптором, и говорят, что когда-нибудь он станет великим гением в этой области.

– Ну что ж, я это сделала, и этого уже не исправить! – простонала девушка.

Тем временем Джослин Пирстон, многообещающий скульптор, отправился в дом своего отца, человека, далекого от искусства, просто занимавшегося торговлей, от которого, тем не менее, Джослин соблаговолил принять годовое пособие в ожидании грядущих славных дней. Но старика, не получившего предупреждения о предполагаемом визите сына, не было дома, чтобы принять его. Джослин оглядел знакомые помещения, бросил взгляд через пустырь на огромные склады, внутри которых вечные пилы ходили взад и вперед по вечным каменным блокам – те же самые пилы и те же самые блоки, которые он видел здесь, когда был на острове в последний раз, так ему казалось, – а затем прошел через дом и вышел в сад на заднем дворе.

Как и все сады на острове, этот тоже был окружен стеной из сухих прутьев, а в дальнем конце выходил на угол, примыкавший к саду Карос. Не успел Джослин дойти до этого места, как услышал бормотание и всхлипывания по другую сторону стены. Голос, который он сразу узнал, принадлежал Эвис, и она, казалось, делилась своей бедой с какой-то такой же юной подругой.

– О, что же мне делать! Что же мне делать? – с горечью говорила она. – Как это было дерзко, как бесстыдно! Как я только могла подумать о таком! Он никогда не простит меня – никогда, никогда я ему больше не буду нравиться! Он будет считать меня дерзкой девчонкой, и все же… и все же я совсем забыла, насколько выросла. Но в это он никогда не поверит!

За этими словами угадывалась та, кто впервые осознала свою женственность, как нежданное приобретение, которое стыдило и пугало ее.

– Он, должно быть, рассердился? – спросила подруга.

– О нет, не рассердился! Хуже. Он был холоден и надменен. О, он теперь такой модный человек – совсем не островитянин. Но нет смысла говорить об этом. Лучше бы я умерла!

Пирстон ретировался так быстро, как только мог. Он горевал из-за инцидента, который причинил такую боль этой невинной душе; и все же это начинало доставлять ему смутное удовольствие. Он вернулся в дом, и когда отец возвратился и поприветствовал его, и они вместе поужинали, Джослин снова вышел, преисполненный искреннего желания утешить горе своей юной соседки так, как она вряд ли ожидала; хотя, по правде говоря, его привязанность к ней была скорее дружеской, чем любовной, и он ни в коей мере не был уверен, что та мигрирующая, неуловимая идеализация, которую он называл своей Любовью, и которая с самого детства перелетала из человеческой оболочки в человеческую оболочку неопределенное количество раз, собиралась поселиться в теле Эвис Каро.

II. Воплощение принимается за истину

Было тяжело встретиться с ней снова, даже несмотря на то, что на этой скальной глыбе трудность, как правило, заключалась не в самой встрече, а скорее в том, чтобы избежать ее. Но Эвис преобразилась в молодую женщину совсем иного типа из-за застенчивости, вызванной ее порывистым приветствием, и, несмотря на их близкое соседство, Джослин, как ни старался, никак не мог с ней встретиться. Не успевал он и на дюйм высунуться за дверь отцовского дома, как она, словно лиса, припадала к земле; и тут же бросалась наверх, в свою комнату.

Стремясь успокоить ее после той непреднамеренной обиды, он не мог долго выносить эти увертки. Нравы на острове были простыми и прямолинейными даже среди состоятельных людей, и однажды, заметив ее исчезновение, он последовал за ней в дом и далее к подножию лестницы.

– Эвис! – позвал он.

– Да, мистер Пирстон.

– Почему вы так бежите наверх?

– О… только потому, что я хотела подняться кое за чем.

– Что ж, когда вы все сделаете наверху, что хотели, не могли бы вы спуститься снова?

– Нет, я не могу.

– Спуститесь, дорогая Эвис. Вот кто вы для меня, вы ведь знаете.

Ответа не последовало.

– Что ж, если не хотите, то не надо! – продолжал он. – Я не хочу вас беспокоить. – И Пирстон ушел.

Он остановился, чтобы посмотреть на старомодные цветы под садовой оградой, когда услышал позади себя голос.

– Мистер Пирстон, я не рассердилась на вас. Когда вы ушли, я подумала… вы можете ошибаться во мне, и я почувствовала, что должна сделать не что иное, как прийти и заверить вас в своей дружбе.

Обернувшись, он увидел зардевшуюся Эвис прямо у себя за спиной.

– Ты хорошая, милая девочка! – сказал он и, схватив ее за руку, запечатлел на ее щеке поцелуй, который должен был стать ответом на ее поцелуй в день его приезда.

– Дорогая Эвис, прости меня за пренебрежение в тот день! Скажи, что простила. Давай, сейчас же! И тогда я скажу тебе то, чего никогда не говорил ни одной другой женщине, живой или мертвой: «Возьмешь ли ты меня в мужья?»

– Ах!.. Мама говорит, что я всего лишь одна из многих!

– Это не так, дорогая. Ты знала меня, когда я был юным, а другие – нет.

Так или иначе, ее возражения были преодолены, и, хотя она не дала немедленного согласия, она изъявила готовность встретиться с ним позже, во второй половине дня, и тогда они прогулялись с ним до южной оконечности острова, называемой Устье, или, как говорят не местные, Клюв8, остановившись над коварной пещерой, известной как Пещерная Нора, в которую сейчас с ревом и плеском вливалось море, как это и было, когда они вместе посещали это место в детстве. Чтобы удержаться, заглядывая внутрь, он предложил ей руку, и она приняла ее, впервые как женщина, в сотый раз как его спутница.

Они побрели к маяку, где задержались бы подольше, если бы Эвис вдруг не вспомнила, что в этот вечер она должна была читать стихи с подмостков на Уэллс-Стрит, в деревне, расположенной у входа на остров, – деревне, которая теперь превратилась в город.

– Читать! – воскликнул он. – Кто бы мог подумать, что кто-то или что-то может декламировать здесь, внизу, кроме чтеца, которого мы слышим там, вдали, – никогда не умолкающего моря.

– О, но теперь мы вполне интеллектуальны. Особенно зимой. Но, Джослин, не приходи на чтение, ладно? Это испортит мое выступление, если ты будешь там, а я хочу быть не хуже других.

– Я не приду, если ты действительно этого не хочешь. Но я встречу тебя у двери и провожу домой.

– Да! – проговорила она, глядя ему в лицо. Сейчас Эвис была совершенно счастлива; в тот унизительный день его приезда она никогда бы не поверила, что будет так счастлива с ним. Добравшись до восточной стороны острова, они расстались, чтобы она могла поскорее занять свое место на подмостках. Пирстон отправился домой, а после наступления темноты, когда настал час, чтобы проводить ее обратно, он пошел по средней дороге на север, к Уэллс-Стрит.

Он был полон дурных предчувствий. Он с давних пор так хорошо знал Эвис Каро, что теперь его чувство к ней было скорее дружеским, чем любовным; и то, что он сказал ей в порыве чувств тем утром, скорее ужасало его своими последствиями. Не то чтобы какая-нибудь из более утонченных и опытных женщин, привлекавших его поочередно, могла бы неловко встать между ними. Ведь Джослин совершенно разуверился в заблуждении, что предмет поклонения его воображения был неотъемлемой частью личности, в которой тот идеал пребывал долгое или короткое время.