Томас Гарди – Вдали от обезумевшей толпы. В краю лесов (страница 153)

– Проще вопроса, чем этот, и придумать нельзя! Но я не стану отвечать на него, потому что, боюсь, ты рассердишься.

Зная, каков будет ответ, Грейс не стала настаивать и махнула было Марти рукой, чтобы та подошла, но Фитцпирс опять задержал ее.

– Одну минуту, дорогая Грейс, мы увидимся с тобой еще раз?

Грейс ответила, что придет на это же место ровно через две недели. Фитцпирс стал сетовать на долгую разлуку, но, заметив, как разволновалась Грейс, прося его не приходить раньше, поспешно согласился, прибавив, что будет видеть в ней только друга, которому небезынтересна его жизнь и успехи на пути к совершенствованию, покуда она сама не захочет сменить дружеские отношения на более нежные.

Как жаждал Фитцпирс убедить Грейс в своем перерождении! Но было очевидно, что вернуть расположение Грейс ему пока что не удалось. Фитцпирс не переставал удивляться, что встретил в этой девочке, которая была к тому же его женой, такое сопротивление. Это противоречило всему его предшествующему опыту. И хотя в этой недоступности была своя прелесть, домой Фитцпирс возвращался в довольно-таки мрачном настроении: он понял, какую нанес глубокую обиду, если даже Грейс, кроткая доверчивая Грейс, не желает склоняться к примирению.

Фитцпирс с его утонченной натурой не стал бы принуждать Грейс. Он не мог бы жить под одной крышей с женщиной, которой ненавистен. Пусть уж лучше все остается пока как есть.

Фитцпирс ушел, а Грейс и Марти углубились в лес. Грейс хотелось поговорить со своей молчаливой спутницей о платонических отношениях, установившихся между ней и ее бывшим мужем, как она теперь называла Фитцпирса, но Марти не проявила интереса, и Грейс промолчала. Пройдя немного, они увидели возле поваленного дерева, падение которого слышали на холме, мистера Мелбери; Грейс попросила Марти никому не рассказывать о встрече с Фитцпирсом и, простившись с девушкой, подошла к отцу. Она решила спросить отца, хорошо ли поступила, согласившись изредка видеться с мужем.

Весело возвращался домой Мелбери, шагая рядом с дочерью, как в прежние годы.

– Когда ты подошла ко мне, я как раз о тебе думал, – сказал он. – По-моему, все устроилось к лучшему. Твой муж уехал. Он, по-видимому, решил больше не тревожить тебя. Ну а раз так, то и слава богу, и надо вычеркнуть его из памяти и из жизни. Удел многих женщин гораздо хуже, чем твой. Ты будешь жить в Хинтоке, в родной семье, ни в чем не нуждаясь… Хорошо бы он совсем уехал из Англии, а впрочем, пусть делает, что считает для себя благом. Я согласен послать ему некоторую сумму денег – чего он, естественно, ожидает, – только бы оставил тебя в покое. Вряд ли можно, живя под одной крышей, ни разу не встретиться и не заговорить, а это было бы одинаково неприятно для всех нас.

Грейс шла молча. Ей как-то неловко было признаться после этих слов отца, что она только что видела мужа и что встреча была не случайной.

– Так ты не советуешь мне видеться с ним? – только спросила она.

– Я никогда ничего не буду больше советовать тебе, Грейс. Ты сама себе госпожа: поступай как знаешь, но мнение мое таково: раз уж вы расстались, то самое лучшее выкинуть его из головы, а не играть с собой в прятки. Ты прогнала его, и он ушел. Дело сделано, и не о чем больше говорить.

Грейс чувствовала себя виноватой, хотя и не знала почему, и о встрече с Фитцпирсом отцу не сказала.

Глава XLVI

Уныло ранней весной в лесу, и Грейс большую часть дня проводила дома и много читала, гораздо больше, чем в дни замужества. Затворничество ее нарушалось прогулками на могилу Джайлса, ставшими для нее святой обязанностью. Они ходили туда с Марти, чтобы постоять у дорогого холмика и украсить его подснежниками, первоцветом и другими ранними весенними цветами.

Однажды, когда было уже за полдень и солнце клонилось к закату, Грейс стояла под деревьями за оградой своего сада (усадьба Мелбери, как и остальные хинтокские дворы, выходила задами в лес), где от одного дома к другому бежала узенькая стежка, на которую попадали, продравшись сквозь живую изгородь. Грейс как раз собиралась этим способом вернуться домой, как вдруг на тропинке появилась знакомая фигура. Муж.

– Я так рад, что успел, – запыхавшись, проговорил Фитцпирс, касаясь ее руки. – Увидел тебя еще издали и испугался, что ты исчезнешь, пока я дойду сюда.

– Ты пришел на неделю раньше, – укоризненно проговорила Грейс. – Мы ведь договорились: через две недели.

– Милая моя Грейс, как ты могла подумать, что я выдержу две недели, не видя тебя. Ты не рассердишься, если я признаюсь тебе, что приходил на эту тропинку уже три или четыре раза со дня нашей последней встречи? Как ты живешь?

Грейс не оттолкнула его, но, когда почувствовала, что рукопожатие затягивается, ладошка ее мгновенно сжалась и выскользнула из его ладони, а лицо стало встревоженным, каким становилось обычно, когда Фитцпирс касался запретной темы. Он сразу понял, что сердце Грейс еще не оттаяло, что он все еще должен смиряться перед ней. И он взял прежний, ненавязчивый тон, чтобы лишний раз ее не расстраивать.

– А я и не знала, что ты бываешь здесь так часто, – сказала она: это признание Фитцпирса приятно поразило ее. – Откуда ты приезжаешь?

– Я остановился временно в Шертон-Аббас и хожу сюда пешком: не хочу нанимать до Хинтока двуколку, чтобы не было пересудов, – я ведь еще не прощен. Так уж пусть лучше никто не знает, что я езжу сюда. А сегодня, любимая, – я ведь могу так тебя называть? – я приехал затем, чтобы просить об одной милости: позволь мне видеть тебя чаще; ведь скоро весна.

Грейс, неожиданно для Фитцпирса, весьма спокойно отнеслась к его дерзкой просьбе, но ничего не ответила на нее, заговорив о другом:

– Я бы хотела, чтобы ты весь отдался своему делу и бросил те странные опыты, которые так отвлекают тебя. Я уверена, что как врач ты очень скоро достигнешь успеха.

– Представь себе, что и я решил то же, и хотел даже просить тебя сжечь или отдать кому-нибудь всю мою метафизику: знаешь, те книги, что лежат в шкафах на твоей половине. Вообще-то говоря, я никогда не питал особого пристрастия к туманному философствованию.

– Мне очень приятно это слышать. А что делать со старинными пьесами? От них-то какая врачу польза?

– Абсолютно никакой! – рассмеялся Фитцпирс. – Вели отвезти их в Шертон и продать, сколько бы за них ни дали.

– А ужасные старофранцузские романы с этими чудовищными «filz» и «ung» и «ilz», «mary» и «ma foy»?

– Уж не читала ли ты их, Грейс?

– Конечно нет! Я просто перелистала пару.

– Как только вернешься сегодня домой, разложи большой огонь в камине и сожги эту дрянь. Я сам хотел их сжечь. Не понимаю, что на меня нашло, когда я вздумал собирать их. Зато теперь в моем доме одни только медицинские справочники. Видишь, я становлюсь деловым человеком. Думаю, что скоро смогу порадовать тебя: у меня есть на примете хорошее место. Скажи, Грейс, ты могла бы вернуться ко мне?

– Прошу тебя, не заставляй меня решать такой важный вопрос сейчас, – ответила Грейс с твердостью. – Ты сказал, что собираешься начать новую жизнь, приносящую людям пользу. И я бы хотела увидеть, как это получится. Вот тогда и спрашивай меня, о чем хочешь. Но вообще-то, я в любом случае не смогу переехать отсюда.

– Почему?

Грейс ненадолго задумалась.

– Мы с Марти ходим на могилу Джайлса. Он для меня как святой. Мы поклялись с ней до конца жизни ходить на его могилу. И я сдержу клятву.

– Но я не буду тебе мешать. Я понимаю: так должно быть. И я вовсе не хочу, чтобы ты изменила данному слову. Уинтерборн был всегда симпатичен мне, как никто другой. Я буду провожать тебя туда, ты пойдешь на могилу, а я останусь за оградой, выкурю сигару…

– Ты все еще куришь?

– М-да… то есть нет… я, видишь ли, сколько раз хотел бросить, но…

Необыкновенное послушание и мягкость Фитцпирса начали было примирять Грейс с ним, но курение табака опять вызвало возмущение. И она вдруг сквозь пелену слез, незримых Фитцпирсу, увидела тень несчастного Уинтерборна.

– Я не люблю, – почти резко сказала она, – когда так легкомысленно говорят об этом. Если уж быть откровенной до конца, то я и сейчас думаю о нем как о своем суженом. И ничего не могу поделать с собой. Так что, видишь, невозможно, чтобы я вернулась к тебе.

Сердце у Фитцпирса упало.

– Ты говоришь, что думаешь о нем как о своем суженом? А кто же и когда вас помолвил? – не без некоторого ехидства спросил он.

– Когда? А вот когда тебя здесь не было.

– Как же это могло быть?

Грейс могла бы умолчать о летней дружбе с Уинтерборном, но ее природное прямодушие взяло верх.

– Очень просто. Я тогда думала, что закон может сделать меня свободной, хотела стать женой Джайлса и подала ему надежду.

Фитцпирс сморщился, как от боли, но искренность, как известно, всегда похвальна. И он не переставал восхищаться своей Грейс, чувствуя, однако, что рассказ поразил его в самое сердце. Значит, она пыталась навсегда порвать с ним, хотела, чтобы его место занял другой. А ведь было время, когда такое известие он принял бы чуть не с радостью. Но теперь любовь его к Грейс была столь велика, что ему нестерпимо было слушать подобные речи, хотя он и знал, что объект ее благоговейного чувства давно уже покинул эту юдоль скорби.

– Жестоко так говорить! – сказал он с горькой усмешкой. – О Грейс, я вижу теперь, что никогда не знал тебя! Неужели ты пыталась разорвать узы, связующие нас! Но скажи, – впрочем, думаю, можно и не спрашивать, – неужели нет никакой надежды, что в твоем сердце снова затеплится хотя бы искорка любви ко мне?