Томас Гарди – Вдали от обезумевшей толпы. В краю лесов (страница 131)

– Я виделась с вашим отцом, – наконец начала она. – И… и я очень расстроена тем, что он мне сказал.

– А что он сказал вам? Он не посвятил меня в свои планы, когда пошел к вам.

– Зачем повторять то, что вам и без того известно.

– В самом деле, зачем? – с горечью переспросила Грейс. – Зачем повторять то, о чем мы обе сейчас думаем?

– Миссис Фитцпирс, ваш муж, мистер Фитцпирс…

И в тот самый миг, как с уст ее сорвалось это опасное имя, по лицу ее вдруг пробежало жалкое и несчастное выражение, которое, как вспышка молнии, озарило то, чем было до краев полно ее сердце. Так мимолетно было это выражение, что никто, кроме очень чуткой женщины – а таковой как раз и была Грейс, – не уловил бы его значения.

– Так вы действительно его любите! – воскликнула Грейс в несказанном удивлении.

– Что вы сказали, милочка?

– Боже мой, – продолжала Грейс, – а я-то до сих пор думала, что для вас это просто злое кокетство, что вы только забавляетесь от нечего делать – богатая леди с бедным сельским доктором, – а в глубине души презираете его вместе с той, которая ему принадлежит. Но теперь я вижу, что вы любите его, любите безумно, и я перестала вас ненавидеть, как ненавидела раньше… Да, – продолжала миссис Фитцпирс, и голос ее задрожал от волнения, – если это не забава, а настоящее чувство, то во мне больше жалости к вам, чем презрения, потому что вы страдаете больше всех!

Миссис Чармонд была взволнована не менее Грейс.

– Я не должна была бы пускаться с вами в объяснения: это унизительно, – но я любила вас когда-то и только ради тех дней попытаюсь объяснить, как глубоко вы заблуждаетесь!

Смущение миссис Чармонд было вызвано главным образом тем неожиданным и досадным фактом, что простая девчонка, еще вчера ребенок, вдруг одержала над ней такую победу, эмоциональную и духовную.

– Я не люблю его! – с отчаянием выговорила миссис Чармонд эту противоречащую истине фразу. – С моей стороны это всего лишь любезность. Я была с ним более приветлива, чем обычно принято с докторами. Я была так одинока, и мы беседовали, я от нечего делать иногда флиртовала с ним. И я очень сожалею, что эта ребяческая игра, основанная на чисто дружеском расположении, обернулась таким досадным недоразумением. Кто бы мог ожидать? Но люди в этих местах так неискушенны!

– Нет-нет, это любовь, – возразила Грейс, качая головой. – К чему все слова, вы любите его! Я вижу по вашему лицу, что в этой истории с моим мужем сердце ваше не дало ходу привычке. Последние пять-шесть месяцев вы вели себя недостойно, но по крайней мере были искренни, и это обезоруживает меня!

– Я была неискренна, если уж вы предпочитаете это слово. Я играла им, и я не люблю его!

– Вы играли другими, но его вы полюбили, как не любили раньше никого, – упрямо стояла на своем Грейс.

– Ну хорошо, не буду спорить, – сказала миссис Чармонд, невесело усмехнувшись. – Что же, дитя мое, вы хотите упрекнуть меня за это?

– Нет, – великодушно ответила Грейс, – любите его сколько угодно, я не возражаю. Только, позвольте заметить, вы избрали нелегкий путь: мне будет легче. Вы скоро наскучите ему – таков он уж есть, вы ведь не знаете его так, как я! И вы еще горько пожалеете, что встретились с ним!

Миссис Чармонд побледнела и почувствовала дурноту, услыхав это пророчество. Грейс, которую все считали воплощенной кротостью, вдруг оказалась куда более твердой, чем ее соперница.

– Вы все выдумываете, глупая жестокая девчонка! – вспыхнула миссис Чармонд. – Ничего, кроме приятельских отношений, между нами нет, ничего! Самое ближайшее будущее докажет это. Я немедленно прикажу не принимать его больше. И мне это не составит труда, поскольку ничем не грозит ни моему сердцу, ни имени.

– Сомневаюсь, чтобы вы решились больше не принимать его, – сухо сказала Грейс, пригибая тонкую ветку орешника, и прибавила, резко отпустив: – Я не питаю к вам зла, не то что вы ко мне. До нашего разговора я презирала вас за бессмысленную жестокость, теперь же жалею за слабость, за то, что любовь ваша так несчастливо направлена. Когда Эдрид уходит из дому, чтобы повидать вас в урочные и неурочные часы, когда в полночь скакал верхом через лес и вересковую пустошь, рискуя жизнью, весь облепленный грязью, только бы одним глазком взглянуть на вас, я называла его глупцом, жалкой игрушкой в руках закоренелой кокетки. Я думала, то, что представляет собой трагедию для меня, для вас комедия, а теперь вижу, что ваше положение так же трагично, а может быть, и более, чем мое: что если я просто огорчена, то вы страдаете, что если я познала разочарование, то вы отчаяние. Силы мои укрепит здравое размышление, а вам да поможет Бог!

– То, что вы говорите, – бред, и я даже не подумаю возражать вам, – сказала миссис Чармонд, изо всех сил пытаясь сохранить приличествующее ее положению достоинство. – Моим оправданием будут мои поступки. В том кругу, о котором вы не имеете понятия, дружба между мужчиной и женщиной вещь обыкновенная, и вам бы с вашим отцом пристало относиться ко мне с большим почтением, а лучше всего совсем оставить меня в покое. Я не хочу вас больше ни видеть, ни слышать, мадам.

Грейс кивнула, миссис Чармонд высокомерно отвернулась, обе пошли в разные стороны, и скоро тени деревьев и сгущающиеся сумерки поглотили их удалявшиеся фигурки.

Возбужденные разговором, они шли по лесу, не замечая направления, петляя между деревьями. Звуки топора давно умолкли в отдалении, их заглушило не только расстояние: в этот вечерний час дровосеки уже вернулись домой.

Грейс шла, не думая, что может заблудиться, а лес становился все гуще, его пересекали теперь только узкие тропы, затененные косматыми ветвями. Она не была в этой самой глухой части с детства и ничего не узнавала кругом: старые деревья, прежде служившие вехами, все были срублены или повалены бурей; кустарник, прежде мелкий и редкий, теперь разросся выше головы. И Грейс скоро поняла, что плутает. Быстро темнело, завывал ветер, ей стало страшно, и она чуть не бегом пошла наугад, сворачивая то вправо, то влево.

Тьма сгущалась, ветер шумел сильнее, а Грейс все еще ничего не узнавала вокруг. Нигде не светился среди деревьев огонек, не слышались голоса, хотя Грейс блуждала в лесу уже более часа и стала уставать. Она сердилась на собственную глупость: ведь если бы не сворачивала, то давно вышла бы к какой-нибудь отдаленной деревушке, а она вместо того все петляла и петляла по лесу, выбиваясь из сил. Неужели придется ночевать в лесу? Мысль эта не на шутку встревожила Грейс.

Не зная, что делать, Грейс остановилась в изнеможении, как вдруг в свисте и завывании ветра ей почудилось шуршание шагов по листьям, более тяжелых, чем шаг кролика или иного лесного обитателя «с трепещущим сердцем». Первым ее чувством был страх, но она тут же решила, что, кто бы ни был этот любитель ночных прогулок, он не обидит ее. А может даже, это кто-нибудь из домашних ищет ее, и Грейс не очень громко крикнула:

– А-у!

На крик ее тотчас кто-то откликнулся, Грейс побежала на голос и скоро между деревьями увидела чей-то смутный силуэт, быстро приближавшийся к ней. Только чуть ли не в объятиях предполагаемого спасителя Грейс узнала по фигуре и белой вуали на шляпке ту, с которой недавно рассталась: это была миссис Чармонд.

– Я заблудилась! – воскликнула она. – О, это вы? Я так рада встретить здесь хоть кого-нибудь! С той минуты, как мы расстались, я хожу и хожу по лесу и уже умираю от усталости и страха.

– Я тоже, – сказала Грейс. – Что же мы… что же нам теперь делать?

– А вы не бросите меня здесь? – спросила испуганно миссис Чармонд.

– Конечно нет. Вы очень устали?

– Очень, совсем из сил выбилась. И ноги у меня все исцарапаны.

Грейс подумала немного, потом сказала:

– Пожалуй, самое лучшее – отдохнуть с полчаса. Давайте сядем под каким-нибудь деревом, земля ведь совсем сухая. А потом опять пойдем. Если мы не будем сворачивать, то обязательно выйдем на какую-нибудь дорогу, так и доберемся к утру до жилья.

Отыскав большой куст, надежно защищавший от ветра, они устроили подобие гнездышка в сухих прошлогодних зарослях папоротника и сели отдыхать, стараясь держаться на расстоянии друг от друга.

Разгоряченные быстрой ходьбой, они не сразу почувствовали холод мартовской ночи. Первой стала ежиться Грейс, которая, по причине легкомыслия, свойственного здоровой юности, была одета совсем легко, по-весеннему, тогда как миссис Чармонд еще не рассталась с зимней меховой накидкой. Но, посидев без движения, и она стала зябнуть не меньше Грейс. Обе чувствовали, как холод просачивается к ним сквозь листья, которые касались плеч и спины. Скоро стал слышен шорох дождя по листьям, но у них в убежище пока было сухо.

– Если мы прижмемся друг к дружке, – сказала миссис Чармонд, – нам будет теплее… но, – прибавила она неуверенно, – вы ведь ни за что на свете не сядете рядом со мной?

– Почему?

– Потому что… вы знаете почему.

– Конечно, сяду. Я ведь не чувствую к вам неприязни.

Миссис Чармонд и Грейс сели поближе, и в этой кромешной тьме, усталые и несчастные, сделали то, чего бы в других обстоятельствах не сделали никогда, – обнявшись, крепко прижались друг к другу. Теплый мех накидки миссис Чармонд грел замерзшее лицо Грейс. Они сидели так тесно, что каждая чувствовала дыхание другой, а над их головами раскачивались черные деревья и пели заунывную похоронную песню.