Томас Гарди – Вдали от безумной толпы (страница 59)
Снова послышался шум шагов. Батшеба, чьи нервы были еще напряжены, опять спряталась, чтобы идущий ее не увидел. По дороге шел мальчишка-школьник. На плече он нес узелок с завтраком, а в руке книгу. У ворот он остановился и, не поднимая глаз от дороги, забормотал достаточно громко, чтобы Батшеба могла разобрать слова:
– О Господь наш, о Господь наш, о Господь наш, о Господь наш, о Господь наш… Это я знаю. Дальше. Ниспошли нам, ниспошли нам, ниспошли нам, ниспошли нам, ниспошли нам… Вызубрил. Милость твою, дабы… Милость твою, дабы… Милость твою, дабы…
Мальчик, бывший, очевидно, не первым учеником в классе, путем многократного повторения каждого слова заучивал урок из молитвенника. Батшебу позабавила эта метода: как бы нас ни обуревало горе, тонкий поверхностный слой нашего сознания всегда остается свободным, чтобы мы могли подмечать мелочи.
Мальчуган прошел мимо. К этому времени оцепенение Батшебы успело смениться тревогой, а тревога уступила место голоду и жажде. По другую сторону болота возникла человеческая фигура, полускрытая туманом. Женщина (фигура была женской) шла навстречу Батшебе, так вертя склоненной головой, будто что-то искала. Когда она, взяв левее, приблизилась, на посветлевшем небе явственно нарисовался ее профиль, образованный одними лишь мягкими изгибами без единого угла, без единой резкой линии. То были знакомые черты Лидди Смоллбери.
Сердце Батшебы благодарно забилось при мысли о том, что не все ее покинули.
– Ах, Лидди! – воскликнула она.
Вернее, хотела воскликнуть, однако движение ее губ оказалось беззвучным: за ночь, проведенную в холоде и сырости, она потеряла голос.
– Как я рада, что нашла вас! – обрадовалась служанка, увидав госпожу.
– Тебе здесь не пройти! – прошептала Батшеба, тщетно стараясь, чтобы ее слова можно было расслышать.
Лидди, не поняв, что хочет сказать хозяйка, шагнула вперед.
– Думается мне, топь меня выдержит.
Батшеба надолго запомнила, как хрупкая фигурка служанки перепорхнула в то раннее утро болото. Тяжелое дыхание земли переливчатыми пузырями вырывалось наружу через мокрую зеленую поросль, по которой ступали девичьи ноги. Волдыри с шипением лопались, исчезая под куполом тумана. Вопреки опасениям Батшебы, Лидди не утонула. Благополучно перейдя на другую сторону болота, она заглянула в бледное и усталое, но оттого не менее прекрасное лицо своей молодой госпожи.
– Бедняжка! – На ее глазах выступили слезы. – Не унывайте же так, мэм! Как вы…
– Я сейчас не могу говорить. Голос пропал, – торопливо ответила Батшеба. – Наверное, из-за сырого воздуха этой ложбины. Ты сейчас не расспрашивай меня, Лидди. Скажи лучше, кто тебя прислал.
– Никто. Я просто увидала, что вас дома нету, и подумала, уж не случилось ли чего. Поздно ночью я вроде слыхала голос хозяина. Ну, думаю, дело неладное…
– Он дома?
– Нет, вышел перед тем, как я отправилась вас искать.
– Фэнни забрали?
– Еще нет, но скоро заберут. В девять.
– Тогда давай пока домой не пойдем, а погуляем лучше в леске.
Лидди, не вполне понимая или даже вовсе не понимая, что происходит с госпожой, согласилась, и они побродили вдвоем среди деревьев. Наконец служанка сказала:
– Сдается мне, мэм, вам все-таки нужно обогреться и покушать. А то как бы вы не простудились и не умерли!
– Сейчас я не могу вернуться в дом; быть может, и никогда не смогу.
– Тогда я принесу для вас какой-нибудь еды и что-нибудь надеть поверх этой тоненькой шали?
– Если хочешь, Лидди.
Девушка исчезла и через треть часа вернулась с плащом, шляпою, несколькими ломтиками хлеба, помазанными маслом, горячим чаем в маленьком фарфоровом чайничке и чашкой.
– Фэнни унесли? – спросила Батшеба.
– Нет, – ответила ее компаньонка, наливая чай.
Завернувшись в плащ, Батшеба немного поела и попила. После этого голос ее чуть окреп, а лицо сделалось немного менее бледным.
– Погуляем еще, – сказала она.
Женщины бродили по роще без малого два часа. Госпожа, односложно отвечавшая на щебет служанки, могла думать лишь об одном. Наконец она прервала Лидди:
– Знать бы, в доме ли еще Фэнни?
– Пойду погляжу.
Воротясь, служанка сообщила, что носильщики как раз пришли за телом и что о Батшебе спрашивали, а она, Лидди, сказала, будто хозяйке нездоровится.
– Они думают, я у себя?
– Да. – Помолчав, девушка осмелилась прибавить: – Давеча, когда я нашла вас, вы сказали, что не пойдете больше домой. Вы ведь это не всерьез, мэм?
– Я переменила свое мнение. Только женщины, не имеющие гордости, убегают от мужей. Умереть в доме мужа от дурного обращения – это ужасно, но еще ужаснее, если тебя увидят живой в доме у чужих людей. Я все утро об этом думала и избрала для себя путь. Сбежавшая жена – обуза для всех и бремя для себя самой. Каждый треплет ее имя. Все это хуже, чем оставаться дома, даже если там приходится терпеть оскорбления, побои и голод. Лидди, если выйдешь замуж – сохрани тебя от этого Господь! – тебе, вероятно, будет несладко. Но ты все терпи. Тебя режут на части, а ты стой, как скала. Именно так я теперь и намерена жить.
– Ах, хозяйка, не говорите этаких слов! – воскликнула Лидди, беря руку Батшебы. – Однако ж я знала, что вы слишком разумны, чтобы бежать из дому. Могу ли я спросить, что такое случилось между вами и им?
– Спросить-то ты можешь, только отвечать я не стану.
Минут через десять они кружным путем вернулись к дому и вошли через заднюю дверь. Батшеба тихонько поднялась в пустующую чердачную комнату, компаньонка последовала за ней.
– Лидди, – произнесла хозяйка уже не столь уныло, ибо молодость и надежда постепенно брали свое, – я должна кому-то довериться и выбираю тебя. Так вот. Я покамест поживу здесь. Помоги мне обустроиться: затопи камин, постели на пол ковер. Потом я хочу, чтобы вы с Мэриэнн принесли из маленькой спальни ту простую деревянную кровать вместе с постелью, столик, который при ней стоит, и еще кое-какие вещи. Чем бы мне скоротать томительное время?
– Подрубание платочков очень помогает, – сказала Лидди.
– Ах, нет, нет! Шитье я всегда ненавидела.
– А вязание?
– И его тоже.
– Тогда, может, вышивку свою закончите? Там ведь осталось доделать только гвоздички и павлинов, а потом можно будет вставить в рамку под стекло и повесить рядом с той картинкой, которую вышила ваша тетушка.
– Ах, такие вышивки чудовищно устарели! Образец мастерства рукодельницы с ее именем – это теперь только в деревне и встретишь! Нет, Лидди. Я лучше почитаю. Принеси мне книги, главное, не новые. Не хочу читать нового.
– Значит, мэм, старые, дядюшкины?
– Да, те, что мы убрали в коробки. – Легкая тень насмешки пробежала по лицу Батшебы, когда она прибавила: – Давай «Трагедию девушки» Бомонта и Флетчера, «Скорбящую невесту» Конгрива и… погоди-ка… Юнгову поэму «Ночные размышления» да еще «Тщету человеческих желаний» доктора Сэмюэля Джонсона.
– Может, желаете историю того мавра, который убил свою жену Дездемону? Очень печальное сочинение и вам как раз подойдет.
– Лидди, ты читала мои книги без спросу! А ведь я не велела! Откуда тебе знать, что эта трагедия мне подойдет? Нисколько она мне не подходит!
– Но если другие, то и…
– Нет, и другие не годятся. Не нужно грустных книг. К чему, в самом деле, я стану их читать? Неси лучше «Деревенскую любовь»[60], «Девушку с мельницы»[61], «Доктора Синтаксиса»[62] и несколько томов «Спектейтора»[63].
Весь тот день Батшеба и Лидди провели на чердаке, как за баррикадою. Предосторожность эта, однако, оказалась излишней: Трой их не только не беспокоил, но и вовсе не появлялся поблизости. Батшеба до сумерек просидела у окна, то заглядывая в книгу, то бесцельно всматриваясь и вслушиваясь во все, что происходило на дворе.
Закат в тот вечер был кроваво-красным. Его сияние обагрило сине-серое облако, проплывавшее над горизонтом. На темном фоне отчетливо высветился западный фасад колокольни – единственная часть церкви, видимая из окон фермерского дома. Флюгер на шпиле ощетинился лучами.
Около шести часов деревенские парни по обыкновению собрались играть в «Узников»[64]. Жители Уэзербери с незапамятных времен предавались этому старинному увеселению на площадке за кладбищем. Старое стойло исполняло роль «темницы», а голая утоптанная земля возле него была тверда, как камень. Перед взглядом Батшебы мелькали темные головы юношей и позолоченные солнцем рукава их белых рубах. В неподвижном вечернем воздухе то и дело раздавались крики и взрывы громкого смеха.
Продлившись с четверть часа, игра внезапно закончилась. Парни, перемахнув через кладбищенскую стену, скрылись за тисом, ствол которого был, в свою очередь, наполовину скрыт буком, широко раскинувшим черные ветви, едва различимые в море золотистой листвы.
– Отчего они вдруг перестали играть? – осведомилась Батшеба, когда Лидди вошла в комнату.
– Потому, должно статься, что два каких-то человека привезли из Кестербриджа большую могильную плиту с резьбой. Ребятам захотелось поглядеть, для кого она.
– Для кого же? Ты знаешь? – спросила Батшеба.
– Не знаю, – ответила Лидди.
Глава XLV
Романтизм Троя
Прошлой ночью, когда Батшеба покинула дом, ее муж первым делом закрыл гроб, чтобы никто более не видел покойницы. Затем поднялся в свою спальню, рухнул, не раздеваясь, на кровать и, пребывая в состоянии крайней подавленности, стал ждать наступления утра.