Томас Гарди – Вдали от безумной толпы (страница 38)
Отправить письмо можно было только назавтра. Желая хотя бы отчасти унять нетерпение, Батшеба решила немедля снести послание кому-нибудь, кого найдет на кухне. В коридоре она остановилась: женщины разговаривали, причем речь шла о ней самой и о Трое.
– Ежели он на ней женится, она бросит заниматься фермой. Жизнь у них пойдет веселая, только как бы им после этой веселости горя не нахлебаться.
– Ах, вот бы мой муж оказался хоть вполовину такой!
Разум велел Батшебе не принимать пересудов служанок всерьез, однако женская несдержанность в речах не позволила ей оставить сказанное ими без ответа.
– О ком вы говорили? – вспыхнула она.
Последовала пауза, после которой Лидди откровенно призналась:
– Мы, мисс, о вас словечко обронили.
– Так я и знала! Мэриэнн, Лидди и Темперанс, я запрещаю рассуждать о таких вещах! Вам известно: до мистера Троя мне никакого дела нет. Может, он кому-то и нравится, но уж точно не мне. Все знают, как я его ненавижу. Да, – с горячностью повторила молодая фермерша. – Ненавижу!
– И мы, мисс. Оно понятно, – ответила Лидди.
– Уж как он мне противен! – подхватила Мэриэнн.
– Ты лгунья, Мэриэнн! Не стыдно тебе говорить такие пакости? – отозвалась Батшеба возбужденно. – Ты же только нынче утром от всего сердца им восхищалась! Да, да, восхищалась!
– Верно, мисс, так и вы тоже. А теперь он этаким негодником сделался! Правильно вы делаете, ежели ненавидите его.
– Никакой он не негодник! Как ты смеешь говорить такое мне в лицо! Ни у меня, ни у вас, ни у кого другого нет причин его ненавидеть. Какое мне дело до сержанта? Вы знаете, что никакого. Я к нему равнодушна. Защищать его доброе имя я не стану. Однако зарубите себе на носу: кто хоть слово против него скажет, тому я без промедления откажу от места!
Батшеба бросила на стол письмо и стремительно возвратилась в гостиную. Сердце переполняли чувства, в глазах стояли слезы. Добросердечная Лидди последовала за своей госпожой.
– Ах, мисс! – промолвила она, с сочувствием заглядывая Батшебе в лицо. – До чего мне жаль, что мы на ваш счет ошиблись! Я в самом деле думала, будто он вам нравится. Теперь-то вижу, что нет.
– Затвори дверь.
Лидди, затворив дверь, продолжала:
– Каких только глупостей люди не говорят, мисс! Я отныне всем буду повторять: «Такая леди, как наша хозяйка, не может его любить».
– Ах, Лидди, ну можно ли быть такой простушкой? – воскликнула Батшеба, не выдержав. – Неужто ты совсем не понимаешь загадок? Неужто ничего не видишь? Разве сама ты не женщина?
Ясные глаза служанки недоуменно расширились.
– Да, Лидди, ты слепа! – сокрушалась госпожа. – Я люблю его до безумия, до ужаса, до боли! Не пугайся, хотя я, наверное, способна напугать любую невинную девушку. Подойди ко мне – ближе, ближе! – Батшеба обвила руками шею Лидди. – Я должна излить кому-то чувство, которое меня снедает! Ты ведь близко знаешь меня, а не разглядела, что кроется за моим глупым отрицаньем! Ох, Боже мой, как я солгала! Прости меня, Небо, прости, моя Любовь! Неужто тебе неизвестно, Лидди, что женщина, если любит, не раздумывая даст ложную клятву, лишь бы скрыть свои чувства? Ну ладно. Теперь ступай. Хочу побыть одна.
Лидди направилась к двери.
– Постой, иди сюда. Поклянись мне, как на Библии, что он не повеса. Что это все неправда, что о нем говорят!
– Но мисс, как же я могу поклясться, если он…
– Ах ты, дерзкая девчонка! У тебя жестокое сердце, раз ты повторяешь мне эти сплетни! Бесчувственное ты создание! Отныне я буду следить, чтобы ты не смела больше плохо о нем отзываться. И никто чтобы не смел – ни в деревне, ни в городе!
Батшеба принялась мерить шагами гостиную, расхаживая от камина до двери и обратно. Лидди, напуганная непредвиденной вспышкой хозяйского гнева, пробормотала:
– Нет, мисс, что вы, мисс, я знаю, что все неправда…
– Ты так для того только говоришь, чтобы мне угодить. Но, Лидди, он не может быть таков, как о нем судачат! Слышишь?
– Да, мисс, да.
– Ты не думаешь, что он дурной человек?
– Я уж и не знаю, как мне быть, – сказала Лидди, начиная плакать. – Говорю «нет» – вы не верите, говорю «да» – бранитесь!
– Скажи, что не думаешь так! Скажи!
– Я не думаю, что он настолько плох, как о нем говорят.
– Он вовсе не плох! О моя жизнь, о мое сердце! Как я слаба! – бесцельно запричитала Батшеба, словно была в комнате одна. – И зачем я только встретила его! Любовь – всегда такое несчастье для нашего пола! Никогда не прощу Богу, что родилась женщиной! Какую цену мне приходится платить за хорошенькое личико! – Батшеба вдруг встрепенулась. – Знай, Лидия Смоллбери: если ты кому-нибудь хоть слово повторишь из того, что слышала от меня за этой закрытой дверью, я не буду больше ни доверять тебе, ни любить тебя. Рассчитаю немедля – в ту же секунду!
– Не хочу я ничего повторять, – возразила Лидди, выказывая женскую гордость миниатюрного сорта, – и служить у вас не хочу. Могу, коли вам угодно, после жатвы уйти, или на неделе, или сегодня даже… Не пойму, чем я так провинилась, чтобы на меня напускались ни за что ни про что! – величественно заключила маленькая женщина.
– Нет, нет, Лидди, останься! – проговорила Батшеба, с внезапностью каприза переходя от угроз к уговорам. – Не обращай внимания на то, какая я теперь стала. Ты мне не служанка, а наперсница… О Боже, Боже! От этой тоски я сама не своя и не ведаю, что творю! Сердце отяжелело и изболелось! Чего мне ждать? Ох, доведет меня любовь до беды! Быть может, мне суждено умереть в работном доме. Одному Господу известно, как я одинока!
– Я ни на что не буду обращать внимания и не оставлю вас! – пролепетала Лидди, рыдая, и порывисто поцеловала Батшебу в губы.
Батшеба поцеловала Лидди в ответ, и мир между ними был восстановлен.
– Я ведь нечасто плачу, верно, Лидд? Но ты заставила меня расплакаться. – Батшеба улыбнулась сквозь слезы. – Постарайся думать о нем хорошо, ладно, милая Лидди?
– Непременно, мисс, постараюсь.
– Он, знаешь ли, вполне постоянный, только на свой собственный необузданный лад. А некоторые, что гораздо хуже, бывают постоянно необузданными. Боюсь, я такая и есть. Обещай хранить мою тайну. Обещай, Лидди! Пусть никто не узнает, что я плакала о нем. Иначе меня ждет сущий ужас, да и ему, бедному, хорошего мало!
– Уж ежели я решила о чем-то молчать, то и под страхом смерти ни словечка не промолвлю! И вашим другом я останусь навсегда! – с чувством произнесла Лидди, уронив еще пару слезинок – не потому, что они уж очень просились на глаза, а скорее из артистического желания быть под стать обстановке, которая влияет на женщин в такие минуты. – Думается мне, Богу угодно, чтобы мы дружили, правда?
– Нисколько не сомневаюсь.
– Только, дорогая мисс, вы ведь не будете больше так на меня напускаться? А то вы вскидываетесь, точно лев, и мне страшно делается! Когда на вас расстройство находит, вы, верно, мужчине в силе не уступите.
– Неужто тебе на самом деле так кажется? – усмехнулась Батшеба, в глубине души всерьез встревоженная тем, что выглядит со стороны амазонкою. – Выходит, я грубая мужеподобная девица? – спросила она с некоторой тревогой.
– Вовсе нет, мисс, не мужеподобная. Но в вас столько женской силы, и она такая могучая, что иногда бывает похоже на то. Ах, мисс, – промолвила Лидди, сокрушенно вздохнув. – Мне бы не помешало иметь хоть половину этого вашего свойства. Изрядная защита для бедной девушки в наш подлый век!
Глава XXXI
Упреки. Ярость
Следующим вечером, опасаясь, что мистер Болдвуд явится лично ответить на письмо, и потому предпочитая на некоторое время отлучиться из дома, Батшеба стала готовиться к тому, чтобы исполнить обещание, данное Лидди. В знак примирения компаньонка получила от госпожи разрешение поехать на неделю к сестре, вышедшей за преуспевающего изготовителя плетеных изгородей и яслей, который жил в очаровательной ореховой рощице за Йелбери. Обещание же состояло в том, что мисс Эвердин окажет сему лесному мужу честь, погостив у него день или два и ознакомясь с хитроумными новшествами, коими он дополнял свои изделия.
Наказав Габриэлю и Мэриэнн, чтобы хорошенько заперли все на ночь, Батшеба вышла из дома сразу же после короткого ливня: он наполнил воздух утонченным благоуханием и вымыл зеленое пальто земли, придав ему изысканный вид, но сама она осталась суха. Причудливые изгибы холмов и оврагов источали такую свежесть, что казалось, будто почва дышит, как юная дева. Довольные птички пели гимн этому великолепию. Бреши, зиявшие в облаках, напоминали пещеры, заполненные светом сокрытого солнца: оно повисло над горизонтом, так далеко уйдя на северо-запад, как только позволяла летняя пора.
Батшеба прошла около двух миль, наблюдая угасание дня: на ее глазах время дел тихо сменялось временем размышлений, которому в свой черед надлежало уступить место часу молитв и сна. Вдруг на Йелберийском холме показался тот, с кем Батшеба так старалась не встретиться. Прежде в поступи Болдвуда ощущалась спокойная сдержанная сила, помогавшая ему достигать равновесия в мыслях. Сейчас движения фермера были вялы, словно его оглушили.
Он впервые познал женское свойство отступать даже тогда, когда для кого-то это отступление равносильно гибели всех надежд. Батшеба казалась ему благоразумной молодой дамой, гораздо менее склонной к непоследовательности, нежели другие девушки. Он уповал на то, что эти свойства выведут ее на прямой путь и побудят сказать «да» хотя бы из здравого смысла, если уж она не испытывает к нему, Болдвуду, нерассуждающей любви, которая озарила бы его своими радужными лучами. Письмо оказалось подобно печальному отсвету разбитого зеркала. Открытие, сделанное Болдвудом, было неожиданно и болезненно, как удар бича.